Всё было хорошо.

А потом дверь распахнулась с таким грохотом, что Варя выронила миску.

На пороге стоял пацан лет двенадцати — один из тех, кого Угрюмый использовал как разведчиков. Глаза круглые, грудь ходит ходуном.

— Дядь Угрюмый! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Там… там…

Смех за столами стих, будто кто-то задул свечу. Все повернулись к двери.

Угрюмый поднялся медленно, без суеты. Лицо у него окаменело, глаза сузились.

— Отдышись, — сказал он ровно. — И говори толком.

Пацан сглотнул, ухватился за дверной косяк.

— Окружают! Посадские! Со всех сторон идут!

— Сколько?

— Много. Дядька, там все улицы черные от народу. И телеги пригнали, выезд перекрыли.

В зале стало очень тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи в люстрах.

Угрюмый вытер рот тыльной стороной ладони — жестом, который я видел у него только в моменты, когда дело пахло кровью.

— Кто ведёт?

— Не знаю. Здоровый мужик на возке, в богатой шубе. Бородатый.

Угрюмый переглянулся со мной. Одного взгляда хватило — мы оба поняли.

Демид. Медведь вылез из берлоги и пришёл за своим.

— Волк, — Угрюмый говорил негромко, но его слышал весь зал. — За нашими бегом. Бык, тут остаешься.

Волк кивнул и выскочил на задний двор. Остальные замерли на местах, переглядываясь. Кто-то потянулся к поясу, где висел плотницкий топор.

Бык отодвинул ставню, выглянул.

— Мать честная… — выдохнул он.

Я подошёл к окну, встал рядом.

Площадь перед «Веверином» была чёрной от людей. Не десять, не двадцать — полсотни, может больше. Крепкие мужики в добротных тулупах, с дубинами и цепями в руках. Кое у кого факелы — не зажжённые, но готовые вспыхнуть по первому слову. Стояли молча, полукругом, перекрыв все выходы с площади.

Это была армия. Маленькая, но настоящая.

И во главе этой армии, прямо напротив крыльца, стоял богатый возок. Из него как раз неспешно, по-хозяйски выбирался человек, будто пришёл к себе домой.

Демид Кожемяка.

Я видел его впервые, но узнал сразу. Огромный, широкий в плечах, с густой чёрной бородой и маленькими, глубоко посаженными глазами. Шуба на нём стоила больше, чем весь «Золотой Гусь» — тёмный соболь, тяжёлый и блестящий. На голове ничего, будто мороз ему нипочём.

Он остановился, задрал голову, разглядывая вывеску над дверью. Драконья голова работы Луки смотрела на него сверху вниз.

Демид усмехнулся — я видел это даже с такого расстояния — и что-то сказал своим людям. Те расступились, освобождая дорогу к крыльцу.

— Саня, — голос Угрюмого был хриплым. — Это захватчики на мою землю пришли.

Я обернулся. Угрюмый стоял посреди зала, и в руке у него был топор — тот самый, который он носил за поясом. Лезвие тускло блестело в свете свечей.