— Ох, повар… — он вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Ох, уморил. По записи, значит. Очередь занимать. Добрая шутка, ей-богу, добрая.

Толпа за его спиной неуверенно зашумела. Кто-то засмеялся, притопнув ногой.

— Остёр на язык, — Демид отсмеялся и посмотрел на меня уже серьёзнее, хотя усмешка ещё пряталась в уголках губ. — Люблю таких. С тупыми скучно, а с тобой, гляжу, не соскучишься.

Он сделал шаг ближе, и от него пахнуло дорогим благовонием и кровью, что ли? Или кожей, той самой, которую выделывают на его заводах за городской стеной.

— Но пошутили — и будет, — голос его стал мягче, почти дружелюбным. — Пора и за дело поговорить. Пригласишь внутрь, хозяин? Или так и будем на морозе топтаться?

Я не сдвинулся с места.

Стоял на крыльце, загораживая вход, и смотрел на Демида сверху вниз — единственное преимущество, которое давали мне эти три ступеньки. Он ждал ответа, и улыбка всё ещё играла на его губах, но глаза уже не смеялись. Глаза считали, прикидывали, взвешивали.

— Незваный гость, говорят, хуже разбойника, — сказал я спокойно. — Говори здесь, Демид. В моём доме слушают друзей, а вот чужаков слушают на пороге.

Улыбка сползла с его лица медленно, как тает снег на горячей сковороде. Секунду назад передо мной стоял добродушный толстяк, который любит хорошие шутки. Теперь на меня смотрел матёрый, голодный зверь, привыкший брать то, что хочет.

— Значит, не зовёшь…

Голос его стал тихим, почти ласковым. От этой ласки по спине пробежал холодок, и я понял, почему его называют Медведем. Не за размер. За то, что прячется под этим размером.

— Гордый, — протянул Демид, будто пробуя слово на вкус. — Ишь ты. Повар, а гордый. Ну что ж…

Он сделал шаг к крыльцу. Потом ещё один. Остановился у нижней ступеньки, задрав голову, и теперь мы смотрели друг другу в глаза почти на одном уровне.

— Раз гостем звать не хочешь — будешь хозяином величать. И сапоги мне целовать при всём честном народе.

За его спиной толпа подалась вперёд, почуяв перемену. Факелы качнулись, тени заплясали по стенам домов.

— С этой минуты, повар, ты мой.

Демид говорил негромко, но каждое слово падало весомо как пудовый камень.

— Твой кабак — мой. Твоя печь — моя. Твои люди будут на меня работать, а выручку носить ко мне в контору. — Он чуть наклонил голову, разглядывая меня, как мясник разглядывает тушу перед разделкой. — А ты будешь готовить. Хорошо готовить, старательно. Пока я не скажу «хватит».

Угрюмый за моей спиной дёрнулся, и я услышал, как скрипнула рукоять топора в его ладони. Бык шумно втянул воздух сквозь зубы.