Мама. Питер.

Я открыла.

«Евочка. Сообщаю. Мы с мамой Кирилла договорились встретиться лично. Я приезжаю в Москву в следующую субботу. Тимофея беру с собой. Программу мы уже составили. Вас с Кириллом ставим в известность.»

Я положила телефон экраном вверх. Развернула к Беляеву.

Беляев прочитал.

Беляев отложил вилку.

— Корецкая.

— Беляев.

— Наши мамы перешли из комментариев в офлайн.

— Да.

— Они везут в Москву кота.

— Да.

— У них есть программа. Нас «ставят в известность».

— Да.

Беляев откинулся на спинку.

— Я тебе скажу, что будет. Моя мама — директор школы, тридцать лет педстажа, характер из углеродистой стали. Твоя — психолог с тридцатилетней практикой, видит человека насквозь за полторы минуты. Они встретятся. Они выпьют чаю. И через два часа у них будет совместный бизнес-план на нашу свадьбу, с этапами и сроками.

— Беляев. Ты сказал «свадьбу».

— Я констатировал риск. Я финансист, я обязан называть риски вслух.

— Это очень трусливый способ сказатьбольшое слово, спрятав его в слово «риск».

— Корецкая. У меня все большие слова едут в одной упаковке с маленькими. Так они проходят таможню моего характера.

Я засмеялась. В голос. В тихом дорогом ресторане. Люди обернулись.

Мне было всё равно.

Впервые всё равно.

* * *

Десерт мы не заказывали. Беляев заказал два эспрессо и счёт. Счёт он забрал движением, которое не обсуждается.

— Беляев. Я могу за себя.

— Можешь. Ты всё можешь. Сегодня не надо. Сегодня плачу я, потому что свидание — моё, идея — моя, и риски по нему несу тоже я.

— И какие же у тебя риски?

Он посмотрел на меня поверх чашки.

И я поняла, что сейчас будет то, чего я полгода ждала, не признаваясь себе, что жду.

— Корецкая. Помнишь, у меня было слово. Стояло в очереди. Не первым.

— Помню.

— Очередь подошла.

В груди у меня что-то сделало кувырок.

Я не сбежала. Впервые в жизни — осталась сидеть.

—Я тебя люблю , — сказал Беляев. Ровно. Как цифру, в которой уверен. — По моей собственной финансовой шкале. А это у меня самая высокая шкала из существующих, потому что в неё входит всё. Мои нервы. Мои деньги. Мои риски. И моитридцать килограммов Барона .

Люблю . Я это слово не умела ни говорить, ни слышать. Оно у меня всю жизнь стояло вплотную к другому слову — «уйдёт». Они шли в комплекте. Одно нельзя было взять без второго.

Сейчас рядом с ним не стояло ничего.

Только Беляев. С его абсурдной финансовой шкалой и тридцатью килограммами рыжего лабрадора, которого он оставил дома и из-за этого до сих пор виноват.

— Беляев.

— Корецкая.

—Я тебя тоже . По всем моим шкалам сразу. У меня их меньше, чем у тебя, я не финансист. Но они теперь все — твои.