После каждого аршина утрамбованной земли наступал черёд армирования. Я заранее заготовил связки лиственничных веток — молодые, гибкие, толщиной в палец. Их укладывали крест-накрест поверх утрамбованного слоя, вминали в землю, засыпали следующим слоем. Через каждые три аршина высоты шёл ряд лиственничных брёвен — не цельных, а распиленных вдоль на половины. Плоской стороной вниз, горбылём вверх. Эти брёвна работали как кости в теле — держали всю конструкцию, не давали стене расслоиться под ударами.

Лиственница — дерево особое. В воде не гниёт, со временем только твердеет. Я видел лиственничные сваи, простоявшие в земле триста лет — их едва топором брали. Для армирования лучшего материала не найти.

Между башнями, там где стена примыкала к бетону, я делал особую связку. В каждой башне ещё при отливке были оставлены гнёзда — отверстия, куда входили концы лиственничных брёвен. Получалась единая конструкция: башня и стена работали вместе, усиливая друг друга.

Скоро мы закончили первый участок стены между двумя башнями. Пятьдесят саженей землебита, утрамбованного до каменной плотности. Я ходил вдоль этой стены и простукивал её обухом топора. Звук шёл ровный, глухой, плотный — никаких пустот, никаких слабых мест.

— Ну как, Максим? — спросил Ермак. — Крепко ли?

— Крепко, — ответил я.

Он кивнул и пошел дальше. А я смотрел на стену и думал: получилось. Первый участок — но получилось.

Потом появились и новые проблемы. Дожди размывали грунт, приходилось укрывать рогожей.

Я ввёл ночные смены. Трамбовка шла при свете костров. Днём работали в карьерах и на заготовке брёвен, ночью — на стене.

Каждый вечер я обходил стройку, проверяя качество работы. Были и халтурщики — находились умельцы недобить слой, схитрить с армированием. Таких я отстранял от работы на стене и переводил в карьер, на самую тяжёлую и грязную работу. Вести быстро разнеслись — со мной лучше не ругаться.

— Максим, — жаловались мне, — невмоготу так биться! Руки отсыхают!

— Руки новые вырастут, — отвечал я. — А стена один раз строится. На века.

Я строил не сарай — я строил крепость, которая должна была простоять столетия. И каждый недобитый слой, каждое пропущенное бревно армирования — это брешь, в которую когда-нибудь ударит вражеское ядро.

К июню стена замкнулась в кольцо. Четыре версты сплошного землебита, сорок башен. Но это было ещё не всё — теперь предстояло устроить боевой ход и кровлю.

Боевой ход я делал шириной в полторы сажени — чтобы двое могли разойтись, чтобы можно было протащить раненого или подвезти заряды к пушке. Настил из лиственничных плах, перила по внешнему краю. С внутренней стороны — лестницы, пологие, широкие, по которым легко подняться даже с грузом.