Я кивнул. Мы уже посылали разведку по берегу — ребята Лиходеева вместе с несколькими вогулами, тихие, как тени, прошли почти до самых стен и вернулись с донесением. Новости принесли не очень веселые. По сравнению с тем, что мы видели, когда появлялись здесь с московскими гостями, ситуация ухудшилась.

— Знаю. Большая. Очень большая. Ствол длинный, значит, дальнобойная. За каменным бруствером стоит — это они специально, чтобы мы её не выбили. Направлена на реку, туда, где фарватер. Калибр серьёзный. Одним попаданием струг на дно пустит. Но придётся идти прямо под выстрел.

Повисло молчание. Атаманы переглядывались.

— А твои пушки? — спросил наконец Ермак.

— В теории должны бить дальше. Нарезка даёт точность и дальность. Но бухарская пушка тоже не простая — это видно. Если они знают своё дело, а они знают, то стреляют далеко и точно.

— То есть непонятно, кто кого перестреляет?

— Непонятно, — честно признал я. — Может, мы их достанем раньше. Может, они нас. Артиллерийская дуэль — это всегда лотерея. Особенно когда не знаешь наверняка, на что способен противник.

— А ракеты? — спросил Мещеряк.

— Ракеты — не по таким целям. Они больше поджечь и по людям. И точность у них хуже.

Ермак долго молчал.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Идём на рассвете. Головные струги — с нашими главными пушками. Максим, твоя задача — выбить их орудие. Ракетные корабли — позади, под прикрытием. Как подойдём ближе — пускаете.

Все закивали. План был не идеальный — любой план не идеален, когда идёшь на крепость с реки. Но другого у нас не было.

Ночь перед боем я почти не спал. Сидел на носу струга, смотрел на звёзды. Голоса снова звучали в темноте — протяжные, тоскливые. Теперь мне казалось, что я даже различаю слова, хотя это было невозможно.

Рядом сел Ермак. Молча. Тоже слушал.

— Как думаешь, — спросил он негромко, — возьмём город?

— Возьмём, — ответил я. — Или погибнем. Других вариантов нет.

— Хороший ответ.

Мы помолчали.

— Эти голоса, — продолжил Ермак. — Ты знаешь, что это?

— Не знаю. Может, ветер. Может, птицы.

— Может.

Он поднялся, постоял, глядя в темноту.

— Но я слышал такое раньше.

— И что делал?

— Молился. И шёл в бой.

Он ушёл. Я остался сидеть, глядя на звёзды. Странное чувство — знать, что завтра, возможно, всё решится. Либо мы возьмём этот чёртов Эртиш-Шахр, либо бухарцы перетопят наши струги, и всё закончится на дне Иртыша. Третьего не дано.

На рассвете мы снялись с якоря. Туман ещё висел над водой, но уже редел — через час растает совсем. Впереди, верстах в десяти, стоял город. Его ещё не было видно, но я знал — он там. Ждёт нас.