Два русских надзирателя и два эсэсовца из числа зондеркоманды занимались русским с самого утра. Результатов, ожидаемых Куртицом, не было.

— Мы есть бить и поджигать тебя, как… мм-м… — он прищелкнул пальцами, подыскивая русское слово. — Как… ба-ра-шек.

И хохотнул удачно подобранному слову, несмотря на крайне злое настроение. Предстоял визит незваных гостей с кучей генералов, а он, Отто Куртиц, не выудил из русского ни слова. Штурмбанфюрер уже знал, что тот не принадлежит ни одной эскадрильи. Однако пытал теперь из чувства мести за потерянное время.

— Как есть имя твой командир полка? Сколько зольдатен? Сколько летчик, ангар, узел связь?

Повинуясь кивку головы, надзиратели принимались выбивать зубы, топтать ногами, поливать водой. Трое эсэсовцев пока наблюдали, ожидая очереди.

— Герр Куртиц, пожалуйте в сторону, — участливо отводил начальника один из них, в опаске, что того забрызгают кровью.

— Гнусная рожа, — отхаркивался слизью Алексей.

— Говори, тварь большевистская! — орали надзиратели. Один был из латышей. Второй — тот самый, что плескал водой — откуда-то из Поволжья. Оба ненавидели коммунистов и готовы были разорвать их в клочья.

— Рано! — останавливал Куртиц по-немецки. Поймут, не поймут — не его дело.

К 20 часам 38 минутам Лёшка представлял собой сплошной сгусток бесформенного мяса, похожего на окровавленный дрожащий пудинг — если здесь будет уместно столь нелепое сравнение.

В 20 часов 39 минут его окатили водой. Выволокли в коридор и, протащив по бетону, впихнули в одиночный карцер.

В 20 часов 42 минуты, отряхиваясь и ругаясь, на чем свет стоит, из пыточной камеры вышел Отто Куртиц, направляясь в общую столовую. Там шнапс, там коньяк, там фройляйн из обслуги. Там оберштурмфюрер Заубах, с кем можно поделиться своей злостью.

Лёшку выволакивали на допрос, с особой тщательностью ломая все конечности, загоняя под ногти раскаленные иглы, но лицо больше не трогали. Заплывшее, опухшее, потерявшее человеческий облик, оно, тем не менее, жило какой-то своей удивительной жизнью, постепенно превращаясь в маску застывшего манекена. Сквозь обильно текущую из ушей кровь он слышал оглохшим слухом наставления Заубаха:

— Лицо не тронуть. Мне этот русский еще тащить в комендатуру для показа.

О выжженных ногтях и вывернутых наружу лопатках Заубах не вспоминал.

— Сколько зольдатен твой полк? — в который раз орал он, пока усердные изуверы подвешивали Лёшку за крюк.

— Хрррыы-ыы… — пуская кровь из горла, хрипел отважный друг Борьки. Слизь черными сгустками собиралась в желеобразную массу, над которой кружили противные мухи.