— Тогда что ты предлагаешь⁈ — Я с размаху ударила кулаком по верстаку. Инструменты жалобно звякнули, подпрыгнув на столешнице. Боль прострелила кисть, но я её почти не почувствовала. — Сидеть здесь и ждать⁈ Ждать, пока они придут за нами⁈ Пока казнят Сорена на главной площади⁈ Пока…

— Мей! — Тара шагнула ко мне, перехватила занесённую для нового удара руку.

— Это моя вина, Тара! — Я вырвалась, отступая назад, упираясь спиной в холодный камень стены. — Понимаешь? Моя! Если бы я не полезла играть в шпионов, если бы не привела их к Эларе… Сорен был бы свободен!

В подвале повисла тишина, нарушаемая только моим сбивчивым дыханием. Безысходность навалилась плитой, давя на плечи.

Но тут оглушительный грохот разорвал тишину, заставив нас всех подпрыгнуть. Мы обернулись. Тара стояла у дальней стены, потирая ушибленную ногу и шипя сквозь зубы ругательства, от которых покраснели бы даже портовые грузчики.

— Проклятый камень! — рыкнула она, с ненавистью глядя на кладку. — Торчит из стены, как гнилой зуб, чтоб его…

Она осеклась. Камень, который она в сердцах пнула, не просто откололся. Он медленно вдавился внутрь стены с глухим, влажным щелчком. И вдруг вся стена дрогнула, раздался низкий, утробный гул, от которого завибрировали инструменты на столе. А каменная кладка с натужным скрежетом давно не смазанных механизмов, поползла в сторону. Через несколько минут из открывшейся черноты пахнуло сухим, стоячим воздухом и запахом озона.

Несколько секунд мы стояли, не смея пошевелиться, оглушённые открывшимся зрелищем. Молчун первым нарушил оцепенение. Он взял со стола масляную лампу, запалил фитиль и, подняв её над головой, шагнул в темноту.

Мы спускались недолго. Железная винтовая лестница, отозвавшаяся гулким звоном под нашими шагами, сделала всего пару витков и вывела нас на широкую платформу.

И тут свет лампы утонул. Зал был огромным. Жалкий огонёк в руке Молчуна не мог достать ни до стен, ни до потолка, выхватывая из мрака лишь фрагменты чудовищной конструкции.

Это было царство машин. Шестерни. Гигантские шестерни, каждая размером с мельничное колесо, с зубьями высотой в человеческий рост. Они стояли бесконечными рядами, уходящими в темноту, сцепленные друг с другом, соединённые валами толщиной в ствол векового дуба. Цепи, каждое звено которых весило больше меня, свисали откуда-то сверху, словно лианы в железных джунглях. Трубы — медные, латунные, стальные — переплетались в сложнейшую сеть, напоминая корни, вросшие в саму основу мира.

Но самое главное, то, от чего у меня перехватило дыхание, громоздилось внизу, у основания этого механического леса.