Мы обходили прииск больше двух часов. Демидов не просто смотрел — он допрашивал. В мастерской он заставил Мирона дважды объяснить принцип работы топливного насоса, в литейке долго изучал структуру марганцевого шлака, а у перегонного куба едва ли не носом залез в выходной кран, вдыхая запах очищенного керосина. Он заглянул в лазарет, где Казанцев как раз стерилизовал инструменты, и постоял на пороге школы, слушая, как дети хором читают правила арифметики.

Всё это время он молчал, лишь изредка кивая или задавая уточняющие вопросы. Я видел, как в его голове крутятся шестерни, как он сравнивает увиденное со своими заводами. У дизельной мельницы, где мерный стук поршней сливался с шумом падающего зерна, Демидов остановился. Он долго смотрел на работающий двигатель, на Сеньку, который с гордым видом протирал станину.

— Знаешь, Андрей… — заговорил он тихо, едва перекрывая шум механизма. — У меня на заводах пять тысяч душ. Пять тысяч человек, за которыми нужно присматривать днем и ночью, иначе либо украдут, либо пропьют, либо станок запорют. А у тебя здесь едва ли триста наберется, но делаете вы вдвое больше. Ты ведь понимаешь, почему так?

Я промолчал, позволяя ему самому закончить мысль.

— Потому что твои мужики работают не из-за страха, не из-под палки урядника, — Демидов повернулся ко мне, и в его взгляде была странная горечь. — Они работают, потому что верят. Тебе верят, в дело это свое верят. Они здесь не рабы, они… хозяева. Я этого не умею, Воронов. Я привык, что человек — это просто инструмент, который должен слушаться приказа. А ты из них людей сделал. Мне уже поздно такому учиться, кости зачерствели. Но я вижу, что твой путь сильнее, и стоит это дороже любого завода.

Он замолчал, глядя на то, как мужики споро подкатывают платформу с зерном к мельнице. В этом признании было больше силы, чем во всех патентах и грамотах, что лежали в моем сейфе.

Вечером мы снова собрались в конторе. На улице стемнело, и только огни тепляков на болотах напоминали о том, что работа не прекращается ни на минуту. Демидов сидел у камина, задумчиво глядя на пламя. Перед самым уходом он достал из внутреннего кармана сюртука плотный конверт, запечатанный его личным гербом.

— Это тебе, Анна, — он протянул письмо племяннице.

Аня взяла конверт, её пальцы слегка дрожали. Она сломала сургуч, и на стол лег лист плотной бумаги с каллиграфическим почерком нотариуса. Дарственная. Участок земли под самым Екатеринбургом, с большим каменным домом, садом и службами.

— Это для Димки, — добавил Демидов, глядя в сторону. — Не в лесу ж ему расти вечно. Пусть будет место, куда приехать можно, в гимназию пойти или просто в люди выйти. Дом крепкий, дедом моим еще строился.