— Андрей Петрович, голубчик, вы четвертый раз пересчитываете простыни, — мягко заметил он, поправляя поношенный ланцет на подносе. — Всё выварено в щелоке, высушено на самом злом солнце и проглажено так, что ни одна пылинка не выжила. Инструментарий ваш… диковинный, признаться, но я его прокипятил лично. Тридцать минут, как вы и требовали.

Я промолчал, проводя пальцем по краю стерильной марлевой салфетки. Казанцев не понимал моей паранойи. Для него «чисто» — это когда нет видимой грязи. Для меня — это отсутствие невидимого врага, который в этом веке косил рожениц тысячами. Сепсис не смотрит на чины и количество намытого золота. Ему плевать на мои дизели и политическое покровительство великого князя.

— Спирт, Игнатьич. Тот, что из последней перегонки, — я обернулся к врачу. — Проверь еще раз герметичность бутылей. Чтобы к моменту икс у нас было ведро антисептика, а не выдохшаяся водица. И повязки… они должны быть в закрытом коробе.

— Сделаем, всё сделаем, — Казанцев вздохнул, но в его глазах я видел искреннее уважение, слегка смешанное с опаской. — Признаться, я за всю практику в Петербурге такой подготовки не видел. Вы словно к сражению готовитесь, а не к таинству рождения.

— Это и есть сражение, — отрезал я, убирая зажим в металлический бокс. — Сражение, в котором у меня нет права на поражение. Осложнения, кровотечение, инфекция… В моем распоряжении нет переливания крови и антибиотиков, Игнатьич. Только чистота и эти железки.

— Про переливание крови я слышал, — ответил Казанцев, — а вот что за антибиотики — даже не знаю. Андрей Петрович, всё будет хорошо! Успокойтесь вы в конце концов.

Я вышел из лазарета, чувствуя, как под ложечкой противно сосет от подступающей тревоги. Мои знания фельдшера скорой помощи, которые раньше казались незыблемым скальпелем, здесь ощущались тупым кухонным ножом. Я помнил алгоритмы, видел десятки родов, в конце концов ассистировал, но всегда — за спиной была реанимация, окситоцин в ампулах и возможность вызвать вертолет. Здесь, в глубине уральских лесов, я был высшей инстанцией. И это пугало до дрожи.

Дома меня встретил густой аромат трав и меда. На кухне хозяйничала Марфа. Она поставила на стол дымящийся горшок.

— Пей, касатик, — она кивнула на кружку, не оборачиваясь. — Тебе сейчас спокойствие надобно пуще, чем Анне Сергеевне. Она-то в силе, а ты вон — лица на тебе нет, одни глаза горят недобро.

— Что это, Марфа? — я принюхался к горьковатому пару.

— Отвар из корней, для крепости духа, — она наконец повернулась, вытирая руки о передник. — И за Анну не переживай. Я ей свой сбор даю, чтоб кости мягче были, чтоб дитё шло легко. Мы тут в тайге по-своему привыкли.