Следующие часы превратились в бесконечный, тягучий марафон, где время перестало быть линейным. Оно сжималось в моменты схваток и растягивалось в мучительные паузы между ними. Я сидел рядом, превратившись в живую опору. Каждое сжатие её пальцев отзывалось во мне физической болью, каждый вздох, который она пыталась сдержать, чтобы не кричать, бил по моим нервам. В палате стояла странная тишина, нарушаемая только воем метели за окном и размеренным, успокаивающим голосом Казанцева.

— Дыши, Анна Сергеевна. Вот так, ровно. Не торопись, — врач действовал как опытный механик, знающий все критические точки механизма.

Его руки двигались уверенно. Он не мешкал и не сомневался. Я следил за его манипуляциями, и мой внутренний критик-фельдшер молчал. Всё шло по учебнику. Без осложнений, без того кошмара, который я рисовал себе бессонными ночами. Природа брала своё, а Казанцев просто следил, чтобы она не сбилась с курса.

За тонкой перегородкой лазарета жизнь тоже замерла. Я слышал приглушенные, едва различимые звуки в коридоре. Там, в узком проходе, толпились те, кто стал мне ближе кровных родственников. Игнат, застывший как каменное изваяние. Архип, чьё тяжелое дыхание было слышно даже сквозь дверь. Мирон, наверняка крутящий в руках какую-нибудь гайку от нервов. Они пришли без приглашения, не спрашивая разрешения. Просто стояли и ждали, охраняя этот покой своими широкими спинами. Весь мой ближний круг был здесь, создавая вокруг палаты невидимый, но непробиваемый щит.

— Пора, — коротко бросил Казанцев, и его голос вмиг стал жестким и командным. — Андрей Петрович, держите плечи. Анна Сергеевна, слушай меня внимательно. Сейчас — на выдохе. Сильно.

Настал тот самый момент, когда всё остальное перестало существовать. Аня закричала. Это не был крик страха или чистой боли — это был крик запредельного усилия, звук борьбы жизни за право появиться на свет. Я сжал её руку так, что всерьез испугался сломать кости, но она, кажется, этого даже не заметила. Её лицо покраснело, вены на шее вздулись, она вся превратилась в один сплошной комок воли. Она держалась так, как держалась всегда — до конца, не давая себе ни секунды на слабость.

И вдруг… всё оборвалось. Крик Ани сменился резким, тонким и невероятно требовательным звуком. Этот первый крик ребенка прорезал тишину лазарета, как хорошо заточенный скальпель. Он был живым, наглым и таким настоящим, что у меня внутри всё просто рухнуло, а потом собралось заново в совершенно новой, незнакомой мне до этого конфигурации. Весь мир, со всеми его заводами, пушками и золотом, в это мгновение схлопнулся до размеров этой маленькой комнаты.