* * *

Апрель на Урале — это не ласковое цветение яблонь, а свирепая битва стихий. Земля, еще вчера скованная ледяным панцирем, внезапно превратилась в бездонное месиво из черной глины, талого снега и хвои. Воздух дрожал от сырости, пропитывая одежду насквозь за считанные минуты. Но именно в этой липкой и хлюпающей под сапогами каше рождалось нечто такое, от чего у меня, человека из двадцать первого века, перехватывало дыхание.

Я стоял на краю насыпи, чувствуя, как холодный ветер бесцеремонно лезет под куртку. Вдоль просеки, прорубленной сквозь вековой лес, кипела работа, масштаб которой заставил бы вздрогнуть любого современного прораба. Бригады мужиков в засаленных армяках и промокших лаптях двигались в едином ритме, напоминающем работу гигантского поршня. От рассвета до заката над тайгой стоял непрерывный перезвон кувалд, гортанные выкрики десятников и надрывное ржание лошадей.

Мы укладывали последние версты. Те самые финальные тридцать верст стальной нити, которая должна была связать Невьянск с Нижним Тагилом.

Я медленно пошел вдоль полотна, инспектируя каждый фут. Насыпь, отсыпанная щебнем, выглядела на удивление аккуратно. Фома и его люди вылизали профиль так, словно готовили его к параду, а не к грузовым перевозкам. Рельсы, наш невьянский прокат, блестели в скупом весеннем свете хищными параллельными линиями. А между ними лежали они — мои «черные вдовы». Шпалы, насквозь пропитанные горячим мазутом. В сыром, застоявшемся воздухе от них поднимался густой, одуряющий аромат нефтяного перегона и консервированного дерева. Для любого местного это был запах «вонючей смолы», а для меня — чистейший, концентрированный аромат прогресса. Этот запах гарантировал, что дерево не сгниет через два года в этой вечной уральской сырости.

Впереди, над бурлящей ледяными заберегами Нейвой, возвышался мост. Работа Егора. Три мощных каменных пролета, вытесанных из местного гранита, держали стальные балки невьянского проката. Ограждения по бокам, крепкие заклепки, основательность в каждой линии — мост казался естественным продолжением скалы. Глядя на него, я кожей чувствовал его долговечность. Эта конструкция была построена так, чтобы пережить и нас, и наши паровозы, и, возможно, саму Империю.

— Ну как, барин? Стоит крепко? — Егор подошел ко мне, вытирая испачканные в растворе руки о грязный передник. На его лице, заросшем рыжей щетиной, светилась гордость, которую не спрячешь ни за какой усталостью.

— На века, Егор, — я хлопнул его по плечу. — Внуки твои будут по нему бегать, а он и не дрогнет.