— Андрей, — тихо позвал он, не отрывая глаз от локомотива. — Ты понимаешь, что если эта штука пойдет… то мир, каким я его знал, закончится. Прямо здесь, на этой станции.

— Он не закончится, Павел Николаевич, — ответил я. — Он просто наконец-то по-настоящему начнется.

Мирон сделал знак отцу. Раздался резкий лязг — это Мирон рванул пусковой маховик. Секунда тишины, от которой заложило уши, а затем… дизель схватил. Грохот заполнил пространство мгновенно. Это не был шипящий звук паровика, нет. Это был утробный и низкий рокот. Из высокой трубы вырвалось плотное кольцо серо-сизого дыма, и толпа на перроне синхронно, словно по команде, отшатнулась назад. У коновязи за забором началось форменное безумие — кони встали на дыбы, храпя и пытаясь сорваться с привязи. Запахло чем-то совершенно инородным для этого времени — жженой нефтью, мощью и новой эпохой.

Ефим плавно, с ювелирной точностью, которую он вырабатывал месяцами на испытаниях, выжал муфту. Включил передачу. Колеса локомотива издали протяжный, надрывный скрежет, вгрызаясь в рельсы. Весь состав вздрогнул. Стальные сцепки между платформами натянулись с таким звоном, будто кто-то ударил в гигантский колокол. И мы тронулись.

Сначала это было почти незаметно — сантиметр за сантиметром. Локомотив словно преодолевал сопротивление самого времени. Но вот колеса провернулись еще раз, еще… И тяжеленные платформы, груженные железом, послушно последовали за нашим «Зверем».

— Поехали… — прошептала Аня, прижимая Димку, нашего первенца плотнее к себе.

Скорость росла с пугающей для этой толпы быстротой. Пять верст в час. Десять. Потом пятнадцать. Мы уже не просто ползли — мы катились. Грохот дизеля отражался от стен заводских корпусов, создавая невероятную акустическую волну. Рельсы под нами запели ту самую песню, которую я помнил из своего прошлого мира — ритмичный, убаюкивающий стук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Это был пульс прогресса, и он бился ровно, без перебоев.

Толпа на станции буквально взорвалась. Кто-то дико свистел, засунув два пальца в рот, кто-то испуганно крестился, глядя на «бесову колесницу», а пара молодых подмастерьев сорвалась с места и побежала вдоль путей, пытаясь обогнать поезд. Они продержались секунд тридцать, а потом состав, набирая инерцию, легко и изящно оставил их позади, глотать пыль и выхлопные газы. Я смотрел на их уменьшающиеся фигурки и чувствовал внутри восторг.

Через час мы подошли к мосту через Нейву. Я непроизвольно задержал дыхание, вцепившись в поручни платформы. Егор, наш мастер-каменщик, стоял внизу у самой воды, задрав голову. Мост выглядел монументально — три гранитных пролета, вросших в берега. Локомотив въехал на полотно, и я приготовился к вибрации, к дрожи конструкции… но ничего не произошло. Каменные опоры приняли вес груженого состава без единого звука и без малейшего стона. Егор просто поднял руку, приветствуя нас, и я увидел на его лице выражение человека, который только что сдал самый важный экзамен в своей жизни.