— Ты это видела, Аня? — крикнул я, перекрывая ветер. — Стоит! Как влитой стоит!

Тридцать верст до Тагила, которые раньше на конных подводах в распутицу преодолевались за день, а то и за два изнурительного труда, пролетели за два с половиной часа. Мы сделали одну короткую остановку посреди леса — Мирон, спрыгнув прямо в черничник, быстро ощупал буксовые коробки.

— Горячие, батя, но терпимо! — проорал он Ефиму, проверяя смазку. — Не течет, держит!

Я же, пока он проверял, спрыгнул, собрав горсть черники и протянул её Ане. Она улыбнувшись подставила ладонь.

Когда на горизонте показались трубы Нижнетагильского завода, я понял, что весть о нашем приезде нас обогнала. На станции нас встречали так, будто мы были инопланетным кораблем, совершившим посадку на Красной площади. Рабочие высыпали из цехов, бросив смены. Детвора облепила все окрестные заборы и крыши сараев. Какой-то старик в рваном армяке упал на колени прямо в грязь перед рельсами и неистово крестился, не в силах осознать увиденное.

Ефим плавно перекрыл подачу топлива. Дизель издал прощальный рык и затих, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину, в которой слышно было только, как остывает металл. Черепанов-старший медленно выбрался из кабины. Его ноги на твердой земле даже поначалу не слушались. Он постоял секунду, опираясь на поручень, а потом… просто обнял Мирона. Молча и крепко. Отец и сын, два гения, которые только что вырвали у природы кусок её тайны. Вся толпа вокруг замерла. Никто не смел нарушить этот момент. Я видел, как у Ефима дрогнули плечи, и отвел взгляд.

Демидов подошел ко мне, когда мы с Аней спускались с платформы. Он медленно снял свою соболью шапку, подставив голову прохладному ветру.

— Воронов, — произнес он, и в его голосе не было ни привычной торговой хитрости, ни иронии. Это была какая-то почти детская, обезоруживающая откровенность. — Я за свою жизнь много чего повидал. И как люди гибнут в шахтах, и как золото рекой течет. Но чтобы железо… само… вот так бегало по рельсам, без коней, без пара и без божьей помощи… Это, брат, за гранью моего понимания. Совсем за гранью.

Я посмотрел на него, потом на Аню, которая улыбалась, прижимая сына, и наконец на наш локомотив.

— Это не за гранью, Павел Николаевич, — ответил я. — Это просто начало.

В моем прошлом мире первый русский паровоз Черепановых пробежал по этим заводам только в 1834 году. А здесь и сейчас, до этого времени было еще больше десяти лет. И наш дизельный локомотив уже прошел свои первые пятьдесят верст. История не просто изменилась — она совершила прыжок.