— Чего вы ждете от меня, генерал-майор? — спросил Хирохито, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая, человеческая горечь. — Чтобы я вышел на балкон дворца и объявил нации, что наши солдаты — это убийцы и насильники? Чтобы я приказал арестовать генералов, победителей в битвах при Нанкине и Ухане? Чтобы я публично покаялся за преступления, совершенные от моего имени?

— Я жду, ваше императорское величество, — твердо сказал Катаяма, — что вы сделаете то, что велит вам сердце и совесть. Я не смею указывать Сыну Неба. Я смею лишь просить вас, не отворачивайтесь. Не позволяйте лжи затмить солнце Японии.

Император закрыл глаза. В сумеречном свете, проникавшем сквозь рисовые бумажные панели, его лицо казалось высеченным из старой, потрескавшейся слоновой кости. Тысячелетняя усталость богов, обреченных вечно нести бремя человеческих грехов, читалась в каждой черточке.

— Я не могу сделать того, что вы просите, — наконец произнес он. — Не сейчас. Армия не позволит. Правительство не позволит. Меня объявят безумцем или марионеткой. Или, что хуже, заставят замолчать навсегда, прикрываясь моим же именем.

Катаяма почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он проиграл. Император узнал правду, но ничего не сможет сделать. Оказалось, что Сын Неба еще не закончил.

— Однако, — медленно продолжал он, — я не могу не видеть, не могу не знать, не могу оставаться в плену лжи, которую плетут мои генералы и сановники.

Хирохито открыл глаза и посмотрел прямо на Катаяму. В этом взгляде не было слабости. Была холодная, расчетливая решимость человека, привыкшего ждать своего часа. И еще что-то, чего подданный различить не смог.

— Вы создали «Красную хризантему», — утвердительно произнес император. — Тайное общество офицеров, ученых, гражданских, которые хотят видеть Японию иной. Не той, что терзает слабых, а той, что ведет за собой силой примера. Не той, что сеет смерть, а той, что дарует жизнь.

— Да, ваше императорское величество, это так.

— Продолжайте… Я не могу поддержать вас открыто. Я не могу вас защитить. Если вас арестуют, я не смогу вмешаться. Если вас отправят на казнь, я не смогу отменить приговор, но пока я жив, пока я на троне, вы будете знать, что Сын Неба все видит и все помнит.

Он протянул руку к шкатулке, коснулся ее крышки кончиками пальцев, бережно, почти благоговейно.

— Эти свидетельства останутся у меня. Я буду хранить их. И когда наступит час, а он наступит, ибо ложь не может длиться вечно, — они станут тем мечом, которым я поражу зло в собственном доме.

Катаяма склонился в глубоком поклоне, коснувшись лбом пола. Из глаз его, впервые за двадцать пять лет безупречной военной службы, выкатилась слеза и упала на темный, отполированный до зеркального блеска паркет.