— Вы хотите, чтобы я поверил, — медленно, с расстановкой проговорил Хирохито, — что японский офицер, генерал-майор Императорской армии, потомок древнего самурайского рода, принес мне во дворец документы, порочащие честь наших войск?

— Ваше императорское величество, — проговорил Катаяма. — Я принес не документы, порочащие честь вашей могучей армии. Я принес правду. Правду о том, что творят наши солдаты на континенте. Правду, которую от вашего императорского величества скрывают военные и чиновники. Ибо они боятся, что правда откроет вам глаза.

Император молчал слишком долго. Его взгляд, не отрываясь, смотрел на Катаяму. Невозможно было угадать, что происходит за этим бесстрастным, почти отсутствующим выражением лица.

— Нанкин, — наконец произнес он. — Зверства, длившиеся шесть недель. Убийства мирных жителей. Насилие. Мародерство. И все это — под сенью императорского флага.

Катаяма склонил голову еще ниже. На лбу его выступила испарина.

— Да, ваше императорское величество.

— И вы считаете, что я не знал? — усмехнулся Хирохито. — Что до меня не доходили доклады? Что мои министры, мои советники, мои военные докладывают мне лишь то, что хотят?

Катаяма поднял голову. В глазах его блеснула отчаянная, почти безумная решимость.

— Ваше императорское величество, я не знаю, что докладывают вам. Я знаю только, что если вы знаете — и молчите, если вы видите — и не останавливаете, то позор этих злодеяний ложится не только на армию. Он ложится на всю Японию. На ее прошлое, настоящее и будущее. На дом, который несет ваш фамильный герб — хризантему. На ваш дом, ваше императорское величество.

В зале повисла тишина, плотная, как вода в глубоком колодце. Гофмейстеры у стен замерли, боясь дышать. Слова Катаямы были неслыханной дерзостью, граничащей со святотатством.

Император снял очки, медленно протер их белым шелковым платком. Потом снова надел. В этом жесте не было нервозности, а только усталость. Глубокая, выстраданная усталость человека, который несет на своих плечах груз, неподъемный для простого смертного.

— Вы смелы, генерал-майор, — тихо сказал он. — Или безумны. Или, может быть, вы единственный честный человек в моей армии.

Хирохито умолк, и Катаяма увидел в его глазах не гнев, не презрение, а нечто совсем иное. Боль. Боль человека, который знает правду, но бессилен ее изменить.

— Я получал доклады, — произнес император почти шепотом. — Скупые, смягченные, приглаженные. Словесный бисер, нанизанный на нить дипломатии. Я догадывался, но доказательств у меня до сих пор не было.

Он взглянул на лакированную шкатулку, стоящую на низком столике рядом с его креслом. В ней, Катаяма это знал, лежали фотоснимки, с изображениями изувеченных тел у стен Нанкина, солдат, с мечами занесенными над связанными пленными. Улицы, заваленные трупами женщин и детей.