Он не помышлял о самоубийстве, действовал скорее на инстинкте, но цепкие пальцы контрразведчика перехватили его запястье.

— Без глупостей, арестованный! — предупредил тот и вежливо добавил: — Сюда, пожалуйста.

Катаяма двинулся в указанном направлении. Ноги слушались плохо, но он заставил себя идти ровно, не выказывая страха. Он думал только том, что его предали, но кто? Кто-то из своих? Или… Неужели сам император⁈

Внутри здание напоминало лабиринт своими длинными, нарочито запутанными коридорами с бетонными стенами, тусклыми лампами под потолком и запертыми дверями с номерами. Конвоиры молчали, только шаги гулко отдавались в тишине.

Генерала-майора привели в маленькую камеру. Здесь тоже были голые стены, цементный пол, а еще топчан с тощим матрасом и параша в углу. Зарешеченное окно под самым потолком едва пропускало тусклый серый свет.

— Раздевайтесь, — приказал один из конвоиров.

Катаяма молча снял мундир, рубашку, сапоги. Ему выдали арестантскую робу — грубую, серую, с номером на груди. Личные вещи забрали, записав каждую мелочь в протокол. Тюремщики действовали, как чиновники — бесстрастно и методично.

— Допрос будет позже, — сообщил все тот же контрразведчик. — Сидите и ждите.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов. Шаги удалились. Генерал-майор, теперь уже, наверняка, бывший, сел на топчан, обхватив голову руками. Мысли путались, накатывая одна на другую. Кто предал, кто?

Племянник, втянувший его в эту опасную авантюру? Невозможно. Профессор Като? Исключено. Кто-то из новых членов общества, в ком ошиблись? Или… или император? Сын Неба, которому он поверил и открыл все, неужели он сам отдал приказ об аресте? Неужели та аудиенция была лишь ловушкой, чтобы выявить заговорщиков?

Он вспомнил глаза императора — глубокие, печальные, понимающие. Выходит, это была игра? И весь тот разговор — о правде, о совести, о будущем Японии — был лишь спектаклем, разыгранным, чтобы выманить у простака Катаямы признания?

В груди защемило. Не от страха смерти, а от обиды. Из-за предательства, которое оказалось страшнее любых пыток. Вот только где-то в глубине души, вопреки всему, теплился слабый огонек сомнения.

А вдруг император не при чем? Вдруг Кэмпэйтай действует самостоятельно, перехватив инициативу? Вдруг Сын Неба ничего не знает об аресте? Катаяма поднял голову и посмотрел на зарешеченное окно. Серый свет лился сверху, не давая ответов.

— Я не скажу им ничего, — прошептал он одними губами. — Ни имен, ни явок, ничего. Пусть пытают. «Красная хризантема» переживет меня. Император… если он предал, то он предал не меня. Он предал Японию. А если нет, значит, у нас все еще есть надежда.