Он взял со стола тонкую сигару, прикурил от спички, выпустил струйку дыма к потолку.

— Завтра мы возьмем Минск. Через неделю — Смоленск. Через месяц — Москву. И вся эта большевистская империя рухнет, как карточный домик. Фюрер оказался прав. Нам достаточно было пнуть эту гнилую постройку, и она развалилась сама.

Адъютант осторожно заметил:

— Господин генерал-полковник, поступают сообщения о переброске русских резервов с юга. Говорят, Жуков…

Гудериан резко обернулся.

— Жуков? — прошипел он. — Этот больной неудачник, которого свои же упрятали в госпиталь? Не смешите меня, обер-лейтенант. Если бы Жуков был в состоянии командовать, русские не бежали бы так панически. Нет, ваши источники лгут. Скорее всего, это неуклюжая попытка дезинформации. Русские всегда пытаются создать видимость активности, чтобы скрыть свою слабость.

— Так точно, господин генерал-лейтенант, — поспешил поддкануть его порученец.

Командующий 2-й танковой группы подошел к карте и ткнул пальцем в район южнее Минска.

— Вот здесь наши танки, — назидательно произнес он. — Здесь — пехота. Здесь — авиация. Мы контролируем небо, землю и дороги. Русским нечем крыть, нечем останавливать наше наступление, нечем наносить контрудары. Их резервы — это миф. Их командование пустое место. Их армия лишь толпа, которую мы разгоним за несколько недель.

Адъютант молчал, но в его глазах мелькнуло сомнение. Он слышал другие разговоры. В штабе поговаривали, что русские под Дубно устроили настоящий котел. Что 11-я танковая дивизия перестала существовать.

Что тот самый генерал Жуков, о котором все забыли, вдруг появился и ударил так, что до сих пор аукается по всему Южному фронту. Вот только говорить об этом командующему обер-лейтенант не решился. Не время. Не место. Да и не по чину ему.

Гудериан, заметив тень на лице адъютанта, усмехнулся:

— Вы сомневаетесь, обер-лейтенант? Это хорошо. Сомнения заставляют думать. Однако запомните, что в этой войне победит тот, кто быстрее, решительнее, смелее. Мы быстрее. Мы решительнее. Мы смелее. А русские будут грызть землю в своих окопах и умирать под гусеницами наших танков. Такова судьба всех недочеловеков.

Он щелчком отправил окурок сигары в открытое окно и повернулся к столу:

— Готовьте приказ на завтра. В восемь ноль ноль артподготовка. В девять ноль ноль вход в Минск. Первыми идут части 18-й танковой. Пусть снимут кинохронику для Берлина. Фюрер должен видеть триумф своего оружия.

— Слушаюсь, господин генерал-полковник.

Адъютант вышел. Гудериан снова подошел к окну. На западе догорал закат, окрашивая небо в багровые тона. Где-то там, за лесом, уже виднелись окрестности Минска — большого города русских, который завтра падет к его ногам.