На столе за его спиной лежала карта, испещренная победными синими стрелами. 2-я танковая группа, его любимое детище, его панцерваффе, выполнила задачу с блеском, достойным лучших традиций германского военного искусства.

Прорыв, охват, стремительный марш — и вот уже Минск, столица Белоруссии, лежит перед ним как спелое яблоко, готовое упасть в руки. Осталось только как следует тряхнуть этот городишко.

— Господин генерал-полковник! — окликнул его адъютант, молодой обер-лейтенант с аккуратным пробором, поднявшийся в автобус с папкой донесений. — Последние сводки с передовой. 18-я танковая дивизия вышла на ближние подступы к Минску с юга. Сопротивление русских очаговое, неорганизованное. Город фактически открыт.

Командующий кивнул, не оборачиваясь. Он знал это и без сводок. Чувствовал каждым нервом, каждой клеточкой своего сухопарого тела. Война была его стихией, а запах близкой победы — лучшим наркотиком, который только мог изобрести Господь.

— А что Гот? — спросил он, не повышая голоса.

— 3-я танковая группа вышла к Минску с северо-запада. Соединение с нашими частями ожидается завтра к полудню. Кольцо окружения замыкается.

Гудериан позволил себе легкую улыбку. Гот, этот педантичный пруссак, вечно читающий нотации о соблюдении уставов, даже он не смог испортить триумфа. Две танковые группы сходились у Минска, как лезвия гигантских ножниц, отрезая огромную массу русских войск.

По самым скромным подсчетам, в котле должно было оказаться не меньше трехсот тысяч советских солдат. Триста тысяч! Это был успех, который превосходил даже самые смелые прогнозы Генштаба.

Генерал-полковник повернулся, прошелся по автобусу, остановился у карты, разложенной на привинченном к полу столе. Он чувствовал себя охотником, загнавшим зверя в густые дебри, и наслаждающимся предвкушением добычи.

— Русские, — произнес он вслух, обращаясь скорее к себе, чем к адъютанту, — не умеют воевать. Они умеют только умирать. Но умирать они умеют хорошо, это надо признать. Однако смерти недостаточно, чтобы остановить мои танки.

Адъютант подобострастно закивал, запоминая каждое слово, чтобы потом записать для будущих мемуаров, которые он обязательно напишет о себе и великом полководце, с которым прошел путь от Парижа и до Москвы. Обер-лейтенанта не смущало, что до Москвы еще далеко.

— Их командование бездарно, — продолжал Гудериан. — Павлов, Кузнецов, Ерёменко — это же посредственности, выдвинутые за политическую благонадежность. Единственный, кто хоть что-то понимает, это Жуков, но его мы нейтрализовали еще до войны. Болезнь, изоляция, потеря влияния… Русские сами выбили своего лучшего генерала. Теперь они пожинают плоды.