— Давай, давай, лови, — пробормотал я, не столько ему, сколько себе.

И вдруг сквозь треск и вой вырвался знакомый, размеренный, непоколебимо спокойный голос Левитана. Он звучал так же уверенно, как если бы читал прогноз погоды, а не передавал важное правительственное сообщение, но сегодня в нем прорывалась ликующая нота.

«От Советского Информбюро. В течение пятого июля наши войска на Шепетовском направлении, преодолевая сопротивление противника, продолжали вести бои по ликвидации окруженной группировки немецко-фашистских войск в районе Дубно…»

Я замер, сжимая кружку так, что пальцы побелели. Не «отходили на новые рубежи». Не «с боями оставили», а «продолжали вести бои по ликвидации окруженной группировки». Эти слова, произнесенные вслух на всю страну, значили больше, чем любая победная реляция.

«…К исходу дня 5 июля окруженные части 11-й танковой и 57-й пехотной дивизий противника были полностью разгромлены…»

«Полностью разгромлены» — четко и просто, нечего добавить.

«…Уничтожено до 140 танков и бронемашин, свыше 200 орудий и минометов. Противник оставил на поле боя тысячи убитых солдат и офицеров. Взято в плен свыше пяти тысяч немецких солдат, захвачены многочисленные трофеи…»

За каждой такой цифрой я видел лица своих командиров, докладывавших охрипшими от команд голосами: «Взорвали дот», «Отразили атаку», «Танк горит». И лица бойцов, которые больше не встанут.

И в этом сухом перечислении нельзя было разобрать горечь первых поражений, которую теперь оттеняла эта жесткая, выстраданная правда победы. Нашей первой крупной победы в этой войне.

«…Успешные действия наших войск на этом участке фронта явились результатом умелого руководства, стойкости и массового героизма личного состава…»

«Умелое руководство». Моего имени не прозвучало. И правильно. Это была победа не одного человека. Это была победа каждого из нас, от сапера, минировавшего дорогу, до связиста, под огнем восстанавливавшего провод. От танкиста, шедшего на таран, до пехотинца, бросавшегося с гранатой под гусеницы. И все-таки где-то в Кремле, слушая это сообщение, Сталин, Тимошенко, Берия, кивали, зная, чье это «умелое руководство». И этого было достаточно.

Радист выключил приемник. В лесной темноте воцарилась тишина, теперь уже не тревожная, а усталая, тяжелая. Я допил чай, чувствуя, как его жар медленно растекается по изможденному телу.

Никакой эйфории мы в штабе не испытывали. Никто не вопил о том, что мы их победили. До полной победы было ох как далеко. Мы только доказали им, там, в Берлине, что их блицкриг можно остановить.