Но охранка сама проявила инициативу. И новый заведующий Особого отдела Департамента полиции, сменивший Ротаева на этом посту, сам нанес нам визит. Дед предупредил меня заранее:

— К нам в гости напросился Зубатов. Ты с Сергеем Васильевичем еще не знаком, поэтому держи ухо востро и думай, что говоришь. Он как кот Баюн, так сладко мурлыкает, что моргнуть не успеешь, а он уже твой лучший друг, — дед усмехнулся. — Я таких сладкоречивых людей еще не встречал. Говорит — будто мед льется. И вязнешь в этом меду, вязнешь, как неразумная насекомая.

— Так зачем приглашал? — удивился я.

— Говорю же, речь у него как мед льется, так мне в уши залил его, что я сам не заметил, как пригласил. И соглашаться плохо было, и отказаться неудобно. То ли полицейских учат где такой манере разговора и таким подходам?

— Да нам-то с тобой что скрывать? — я пожал плечами. — Вот уж какие вопросы у охранки могут быть к тебе, не знаю. Даже предположить не могу. Ладно я, отметился с Елизаветой Рябушинской, а ты-то в чем виноват?

— И, все-таки. Федор, ты аккуратнее с ним, — попросил дед. — Этот Зубатов вполне соответствует своей фамилии. Не дай Бог, зацепится за что-то, так пока не сожрет, не отпустит. Думаю, имеет он к тебе интерес, так сказать, служебный. Вот не поверю, что письмо Рябушинской, прежде чем к нам попасть, в черном кабинете не побывали. Обычной почтой шло, так думаю, что с гарантией в охранке перлюстрировали.

Черным кабинетом называли тайную комнату в почтовом отделении Санкт-Петербурга. Такие же «комнаты» были при каждой почте в крупных городах. Не подвергались цензуре только письма Государя Императора, министра внутренних дел и начальника Департамента полиции. Все остальное вскрывалось и любое неосторожное слово могло стать причиной для расследования.

Зубатов прибыл на следующий день, к обеду. Уже начало темнеть, и я, выйдя в столовую, удивился: стол сервирован на пять персон.

— Анисим, — окликнул я приказчика, который отдавал распоряжения слугам, — кто-то еще ожидается к обеду?

— Не знаю, Федор Владимирович, — ответил приказчик, — Глафира Сергеевна передала просьбу Ивана Васильевича. Еще кого-то, кроме Зубатова, ожидают.

Я с нетерпением поглядывал на часы в холле. Признаюсь, дед заинтриговал меня.

Ровно в четыре дворецкий открыл двери и помог раздеться первому гостю. В гостиную вошел Бадмаев. Петр Александрович светился улыбкой.

Я с ним после той нашей встречи еще несколько раз пересекался, больше на приемах. Но бурят всегда просил меня показать руку, словно не до конца верил, что его методы лечения оказались столь действенными. На мои вопросы обычно отвечал уклончиво: