— Сложный случай. Я о подобном читал в старых книгах — Джут-ши — в монастыре, в Тибете. Но не думал, что мне удастся подобное увидеть своими глазами. И, тем более, что удастся снять золотую язву.

— А зачем постоянно проверяете руку? — задавал я закономерный вопрос.

— Там же читал, что золотая язва может вернуться. Но только если нарушится течение энергии Ци.

На мои просьбы объяснить понятнее, он только улыбался. Бадмаев вообще был улыбчивым человеком…

Вот и сегодня он протянул руку и я, понимая, что не для рукопожатия, положил свою ладонью вверх. Он посмотрел, потрогал пальцем то место, где был центр золотой язвы и кивнул:

— Хорошо, очень хорошо.

— Но что это вообще такое? — я задал вопрос, особо не надеясь на ответ.

Петр Александрович прищурился, от чего его узкие глаза почти пропали с лица, но ответил:

— Если хотите правду, то я расскажу вам в доступных для современного человека понятиях. В старых текстах написано так… — и он процитировал:

— «Те, которые были до нас, делали горы пустыми, превращая их сердце в пыль». А если сказать еще проще, то какая-то технологическая разработка цивилизации, которая была до нашей.

— Вы имеете в виду труды Елены Блаватской? — наиглупейший вопрос, но ничего другого на ум не пришло.

Бадмаев снова улыбнулся, но так, что его отношение к известному теософу Блаватской стало понятно без слов.

— Блаватская, как гласит русская поговорка, слышала звон, да не поняла, что звенит, — он усмехнулся. — А прочесть об этом можно на старотибетском, в дацанах, скрытых под землей.

На этом наша беседа была прервана появлением новых гостей. Вошел Набоков и тут же, следом за ним, шутовски кланяясь и кривляясь, появился мой дядюшка — Василий Рукавишников. Если Набоков, как обычно, был строго и очень аккуратно одет, то Василий казался похожим на попугая. Не смотря на морозную погоду, он был в белых башмаках с золотыми пряжками, а вместо нормальной шубы слуга помог ему снять альмавиву — длинный, развевающийся плащ с пелериной и высоким воротником. Под альмавивой был надет сюртук, ярко-красный по цвету, под ним малиновый жилет и желтая рубаха. Брюки были под цвет ботинок — белыми. На голове у Василия Рукавишникова красовался вообще невообразимый головной убор: высокий цилиндр с узкими полями и меховыми наушниками.

Набоков смотрел на него с раздражением и, когда к нему подошел Иван Васильевич, он сказал тестю:

— Прошу прощения, Василий сам навязался, ничего не мог поделать. Хочу де старика проведать.

— Не сердись на него, Владимир Дмитриевич. Какой уж выродился, таким и помрет, — так же тихо ответил дед.