Мне очень хотелось поехать с дедом, но он покачал головой и резко ответил:

— Зелен виноград.

— Ладно, подрасту, — я усмехнулся.

Но дед тут же примирительно произнес:

— Не по чину пока, Федя, не по чину, — он бросил бумаги на стол и добавил:

— А по уму так в самый раз!..

Сегодня с утра снова начал:

— Нет, не сходятся цифры, и все тут!

— Может быть не считали? — осторожно предположил я.

— Как это не считали? Без расчета ни одно хозяйство существовать не может. Тут же разорится. На распыл пойдет.

Дед кипятился, долго бегал по столовой и ругал бюрократов и «балбесов которые не могут и не хотят считать»:

— У нас как? Не посчитаешь тут же жена, дети, вся семья пойдет по миру. А самого в долговую тюрьму. А у этих, — Иван Васильевич неопределенно махнул рукой в сторону бумаг, — что не сделают, все одинаково хорошо. Всё одно в отставку. Да ещё и орден дадут, Станислава с мечами или скажем так Анну…

На мое спасение в столовую, пошатываясь, вошел Анисим. Еще бледный, но уже без зеленого оттенка. Вокруг глаз черные круги. Но причесанный, аккуратно одетый и в белых перчатках.

— Анисим, ты зачем встал⁈ — воскликнул Иван Васильевич.

Он вскочил и подбежал к приказчику.

— Так стыдно валяться без дела, — прохрипел Анисим так слабо, что Рукавишников только головой покачал.

— Давай-ка, друг, в кровать, — распорядился он и крикнул басом:

— Глафира Сергеевна!

Тут же в дверях появилась экономка.

— А я предупреждала его, — сообщила она. — Говорила, что вы ругаться будете, Иван Васильевич.

— И до двери, поди, под ручки вели? — дед проводил Анисима до дверей, сдал с рук на руки экономке и распорядился:

— Неделю лежать будешь, я сам тебя проведаю приду. А вы, Глафира Сергеевна, проследите, чтобы режим соблюдал.

Рукавишников подождал, пока выведут едва очухавшегося после отравления Анисима и строго взглянул на меня.

— А ты к масонам еще собрался, — и сердито нахмурился.

Дед мрачно замолчал. Я тоже молчал, ожидая продолжения. Обычно Иван Васильевич не ограничивает себя в нравоучениях.

Вошел слуга, принес минеральную воду в графине.

— Сам наливал? — строго спросил дед.

— Так точно, Иван Васильевич, — почти по военному ответил лакей. — И сам сразу на стол подал.

— Что ж, значит и попробуешь сам, — и Рукавишников строго посмотрел на него.

Лакей выполнил требование тут же, легко, с улыбкой.

— Что ж, я сам себе враг, что ли? Я ж вас знаю, столько лет служу вам, без единого замечания, без единого нарекания, — немного обиженно произнес лакей.

Деда, кстати, слуги любили, он не опускался до панибратства, но был вполне демократичен. Когда в настроении. Однако его трость могла пройтись по спине нерадивого слуги — с последующим отказом от места.