Не всё сразу стало понятнее. Не сразу. Нет. Но я начал спрашивать.

Мы провели за книгой много времени. Сколько, не знаю. В Подземье вообще трудно со временем, если не следить за гонгами. Нам приносили пиво. Потом еду. Потом снова пиво. Ученицы приходили и уходили. Кто-то задавал Фруне вопросы. Она отвечала коротко, не повышая голоса.

Один раз она сделала мне знак подождать. Группа взъерошенных мастеров принесла ей здоровенный чертёж подъёмного механизма, и она, выслушав их жалобы на то, что опять сломался бронзовый палец, сказала:

— Попробуйте другой, — одновременно она подала знак одной из помощниц. — Дай им коническую зубную передачу. Отлейте и посмотрите, как будет держать нагрузку.

Мастера унесли новый чертёж с выражением лица, с каким уносят лекарство для родственника, которое может вытащить его с того света.

Я листал бронзовую книгу, и постепенно в голове возникало странное ощущение. Будто я всю жизнь смотрел на руны как на красивые узоры со смыслом. А теперь оказалось, что внутри спрятаны какие-то механизмы, рычаги или, даже вернее, формулы.

За очередной кружкой пива Фруна вдруг спросила:

— Зачем тебе это?

Я застыл.

Вопрос был сказан ровно. Без нажима. Без подозрения. Даже мягко. Но он ударил быстро и точно, как лопата Торва.

— Ну... — сказал я, пытаясь скрыть ошеломление.

И всё.

В голове сразу возник красивый, крепкий, почти правдивый ответ. Что я гравёр. Что мне интересно. Что после Оракула я понял, как мало знаю. Что хочу быть полезен. Можно даже накинуть, что руны нужны в дороге. В работе, лучше в работе. И вообще, времена странные. Благословение Торва, Фруна, Фейтхолл, Вавеллит, святилища, камнежоры, да и вообще.

Я даже открыл рот.

И тут тело Скьеля решило, что предательство рода, богов, бороды и собственного достоинства в список сегодняшних дел не входит.

У меня вспотела спина. И ладони. Потом почему-то нос. Нос не вспотел, нет. Он зачесался. Ужасно. Так, будто на нём внезапно вылупились очень маленькие прыгунки и начали там строить гнездо. Глаза метались по сторонам, как будто я следил за арбалетными болтами во время перестрелки. Горло пересохло. Я сглотнул. Потом понял, что сглотнул слишком громко. Потом понял, что молчу слишком долго. Потом понял, что теперь уже точно выгляжу как ребёнок, который стоит рядом с разбитой кружкой и собирается рассказать, что это она сама упала.

Фруна ждала.

— Я... — начал я и почесал нос.

Она посмотрела на мой палец. Я немедленно убрал руку.

— Я хочу быть полезен, — сказал я.

Фруна молчала.

Я почувствовал, как у меня краснеют уши. По-настоящему. Горят. Проклятая дварфийская физиология. Человеку врать, конечно, тоже неприятно, если он не профессионал. Но человек хотя бы может сделать лицо кирпичом и надеяться, что прокатит. Дварф, похоже, когда врёт уважаемой старухе, превращается в сигнальный фонарь.