— Зачем жребий?! — не по-дварфийски громко возмутился Торв.

Его злой бас прокатился по Великому Чертогу, заставляя дварфов оборачиваться.

— Разве не очевидно, что...

— Чтобы никого не оскорбить отказом, — шикнул на него Грим. — Молчи.

Аристос потянулись к жребию. Они шли по одному, выстроившись в быстро движущуюся очередь. Опускали руку в бочонок, отходили на несколько шагов, разжимали кулак и смотрели на камень.

Потом кто-то, радостно улыбаясь, шёл туда, куда ему показывал Хродн. Сотники понимали, что имеют дело с дварфами, и дварфы оправдывали их ожидания: слишком зацикливались на жребии и забывали, куда надо идти после него.

Вытянувшие чёрный не стеснялись проявлять недовольство. Первые ограничивались возмущённым ворчанием. Потом один испустил сдавленный крик злого разочарования и с такой силой бросил черный камень о пол, что тот раскололся с треском и разлетелся как шрапнель. После чего так стали делать все, кто вытягивал черный жребий.

— А почему девяносто восемь? — вдруг встрепенулся Браск.

Он всегда лучше видел цифры, чем дварфов за ними.

— Ведь надо сто!

— Потому что, кажется, очевидно: оба сотника пойдут в бой. Ни один из них никогда не согласится остаться, — неожиданно рассудительно ответил Стур.

Тут очередь дошла до нас, но Орвек внезапно преградил нам путь. Вежливо, но непреклонно.

— Мы уважаем и ценим вас, хирд Грима. И не сомневаемся в доблести каждого из вас так же, как в своей. И всё же подумайте. Как мы можем допустить к такому делу не хеймаров Раудмаль-хейма?

После недолгого размышления все, даже Торв, признали очевидную правоту сотника.

Хотя я вот, например, поспорил бы.

К одному из аристос, вытянувший белый жребий, судя по бороде совсем молодому, выбежала дварфийка и, зардевшись почти до помидорного цвета от стыда, вдруг надела на него ожерелье.

Женское украшение. Под бородой его всё равно не видно.

Она спряталась в толпе, но почти сразу из толпы появились другие. Они подбегали к вытянувшим белый жребий, снимали с себя украшения, чаще всего ожерелья из самоцветных камней, надевали на воинов и убегали прочь, гонимые ужасным смущением.

В поход мы выступили через три дня.

Всё это время аристос тренировались и ели.

Тренировались и мы, но не с ними: под начало Грима встало сто двадцать клееваров. И уважаемые седобородые мастера, и совсем короткобородые юнцы.

Трудно сказать, чего в этом было больше: уважения или пренебрежения. С одной стороны, несомненно, доверить нам столько хеймаров — уважение.

Но это были клеевары.

Они ужасно пахли. Хотя это не главное, но важно.