– Хейди, – сразу понял я. – А что он сделал?

Бурдар резко изменился в лице. Не разгневался, а стал будто тяжелее.

– Хейди пришёл позже. Из Нижних миров. Мы не разглядели, как искалечена его душа. Не поняли, что он безумен.

Говоря это, он небрежным взмахом очертил на листке легко узнаваемый лысый и безбородый силуэт. И снова пришло знание: это из-за него их изгнали в подземный мир. Это из-за него дварфийские боги не смогли забрать «нас».

Бурдар стёр изображение. И сказал:

– Он лжец. Всё, что он говорит, ложь. Даже если это правда. Особенно если правда. Потому мы запретили вам говорить с ним. И отвернули его статуи, чтобы он не мог обратиться к вам.

– Тогда зачем вы оставили его статую в Семидесятидвухвратной? – спросил я раздражённо.

Я собирался признаться этому богу в том, что этот подлец со мной беседовал, но надо было как-то взять разгон.

– Статуя Хейди оставлена не для почитания, а как ловушка, – ответил Бурдар. – Чтобы убивать каждого, кого он изберёт проводником своих планов.

Я задохнулся.

Так, откровенность пока откладывается.

– Слишком сурово? – понимающе кивнул Бурдар. – Давай я покажу тебе ещё кое-что, пока ты не ушёл. Это должно тебе помочь. Во всём.

– Смотри, – сказал Бурдар.

Он провёл ладонью над верстаком, и мастерская мира вдруг стала тише. Потом Бурдар взялся за одну из кос в своей бороде. Это было странно. Даже неприлично. Дварф не трогает бороду просто так. Даже бог, наверное. Особенно бог.

Но он не расчёсывал её и не поправлял. Он потянул за бронзовое кольцо, и коса легла на верстак.

Обычная коса. Толстая. Тугая. Сложно заплетённая. В ней были тёмные, рыжие, золотистые, медные, почти белые волоски. Некоторые казались толще других. Некоторые уходили вглубь плетения и пропадали. Некоторые, наоборот, выходили наружу, блестели, цеплялись за соседние пряди.

– Жизнь разумного, – сказал Бурдар.

Я хотел сказать, что не понял. Но не успел. Потому что коса вдруг перестала быть косой. Я увидел в ней дорогу. Дом. Чашу на столе. Детскую руку, вцепившуюся в бороду отца. Первый молот. Первую ошибку. Первую драку. Друга, которому не сказал нужного слова. Врага, которому сказал лишнее. Долг. Обиду. Работу. Песню. Страх. Смех. Кружку, поднятую над столом. Лицо, которое ждёшь увидеть после долгого перехода.

Волосы больше не были волосами. Не были они и вещами. И всё же я видел вещи.

Их было слишком много. Каждая жизнь, похоже, вообще состояла из слишком многого. Из того, что сам помнишь, из того, что забыл, из того, что сделал не думая, из того, что хотел сделать и не успел. Из чужих взглядов. Из чужой боли. Из того, кому ты помог, и того, кого подтолкнул в пропасть, даже если не заметил.