Прямо сейчас их лупили.

И в самом деле часто кружками.

Рода Белоборода и Крепи сломались быстро. Не потому, что их было мало, и не потому, что они были трусами. Просто против них оказались охотники, привыкшие убивать дварфов. Против дварфов, не стоящих в хирде, мы были ужасно эффективны. Мы незаметно для себя привыкли к смерти и крови, хотя и не искали славы. Мы просто убивали вооружённых родичей Кельда и Хара одного за другим, без жалости, как в тоннеле против твари, которую нельзя оставить за спиной.

И тогда наружу вырвалась ярость Медного Горна. О которой Скьель даже не подозревал. Старые обиды, долги, унижения, голодные годы, торговля через Фейтхолл, чужие решения за весь хейм. Белобородов и Крепь били уже не только оружием. Кружками, отнятым оружием, камнями, голыми руками. Многих убили сразу. Остальные бежали в свои родовые галереи и заперлись там.

Грим самоустранился. Он больше не хотел командовать резнёй. Порядок навёл отец Скьеля. Он сумел усмирить толпу и предложил запершимся уйти из цитадели немедленно. Обещал им жизнь. Но удержать Медный Горн уже не смог. Когда двери открылись и изгнанники стали выходить с мешками и тачками, на них снова набросились. Формально из-за ключей, которые те пытались унести. На деле — потому что кружка уже перевернулась и пиво не собрать назад. Кхар-Муг уже начался.

Дварфы трудно поднимаются против своих. Очень трудно. Свод можно проклинать, старейшин можно ругать, родичей можно ненавидеть десятками лет, но всё это остаётся внутри стен обычая. Пока кружка стоит на столе, хейм ещё хейм.

Но когда кружка переворачивается, она уже не выбирает, на кого пролиться.

Кхар-Муг не был справедливым. Справедливость требует меры, свидетелей, виры, старых слов и холодных голов. А тут головы были горячими, руки сильными, и каждый помнил свою обиду так ясно, будто её только что вырезали у него на бородном кольце. Никто не считал себя первым. Каждый мстил. Может, даже не за себя. За тётку Торва. За погибших у Эйдскеля. За медь, уходившую через чужие руки. За пиво, которого не хватало. За годы, когда Белобород и Крепь говорили от имени Медного Горна громче самого Медного Горна.

И потому Кхар-Муг был не справедливым судом. Он был тем справедливым воздаянием. Воздаянием помноженным на дварфийскую ярость и упорство.

Кто-то из Белобородов и Крепи пытался отбиваться, или просто умирал молча, с достоинством. Кто-то кричал, бросал вещи и бежал. Не жалели никого. В конце концов оба рода выбросили во тьму, в почти безопасные тоннели. С пустыми руками. Даже без кружек. Многих ещё и полураздетыми. Только когда их крики стихли за дверями, Медный Горн начал думать, что делать дальше.