Пробирается пальцами в трусики.
— Что ты! — ахаю. — Эмир может выйти в любую минуту.
— Брось. Еще очень рано, а наш сын спит, как сурок, сама же знаешь.
Карим двигается пальцами, и я тихонько стону.
— Нет, ну это просто невыносимо.
Как пещерный человек, он утягивает меня в гостевую ванную комнату, запирает дверь. Усаживает меня на бортик ванной и… да… радует меня абсолютно пошлым и безумным поцелуем именно туда, куда и грозился.
Я давлю стоны, хватаюсь за стены. С полок валятся шампуни и мыло, но Карима это совершенно не останавливает. Он подхватывает меня за талию и толкает спиной в стену.
Врывается в меня одним мощным и быстрым движением, ловя губами мой вскрик. Двигается торопливо, будто боится, что меня могут забрать у него. Я вбираю его в себя полностью. Тая в его руках, распадаясь на части, зная, что с ним можно, что с ним не страшно.
Карим даже не пытается растянуть наслаждение — размазывает меня буквально за пару толчков, и у меня начинают трястись колени. Он кончает в меня, и вместе мы опускаемся на пол ванной комнаты. Дышим рвано, воздуха не хватает, но мы счастливо улыбаемся друг другу, спешно приводим себя в порядок и целуемся.
А потом завтракаем, кормя друг друга с рук, разговариваем о планах на день, украдкой смеемся.
Эмир выходит из спальни только через час. Страшно заспанный, с копной торчащих во все стороны волос.
— Оладушки! — кричит радостно и целует меня: — Я так их хотел! Спасибо, мамуля!
Каждый раз. Каждый раз, когда он называет меня мамой, сердце сжимается. Я не просила Эмира так называть меня. Просто однажды он позвал меня так, и я пришла.
Он долго хмурился и спрашивал, где я была. Смотрел на фотографии, замечая все больше сходства.
Конечно, мы придумали сказочную историю о том, что я болела и не могла приехать. Но вот я здесь и больше никогда не уйду.
Хорошо, когда ребенок маленький, ему все проще объяснить.
А вот со взрослыми сложнее.
Поначалу родители Карима думали, что он сошел с ума. Я понимаю их. Сложно было поверить в то, что я жива.
Я знаю, что совершила грех, сбежав с мужчиной. Знаю, что они осуждают меня и наверняка считают падшей женщиной. Но они видели, как счастлив Карим, и вопросы, которые мучили их, так и не были заданы. Сложнее всего было с моей мамой.
Она долго смотрела на мое лицо, а потом сказала, что видела меня.
Каждый раз, когда я думала, что она не видит. Каждый раз, когда приезжала к спортклубу.
Мама сказала, что не верила. Вернее, отказывалась верить. Но что-то подсказывало ей, что я не просто проходящая мимо девушка.
Мама обнимала меня очень трепетно, будто боялась, что я рассыплюсь и превращусь в пыль в ее руках.