— Да что же это за день такой. Картину, на которой Московия до пожара нужно отправить на верхний этаж в хранилище, люди на ней изображены, что возможно в пожаре погибли, не к добру это. Обязательно накажи об этом сеньору управляющему, покройте её плотной тканью и закройте в отдельной комнате без окон. Действительно, дурно мне, звон стоит в ушах, будто сознание сейчас потеряю.

Слышала многочисленные скорые шаги, которые совершенно не приглушал каменный пол в коридорах, спешащие к нам с дочерью. Через короткое время они все были рядом: горничные и охранники, управляющий с супругой, мадемуазель Рене и, конечно же, Тереса.

Разгоняя буквально всех любопытных по своим местам сеньор Бернандо Роблес, подхватив меня на руки и тем самым, вызвав вдруг жуткий приступ тошноты быстрым шагом, понёс в мои покои. Он не слышал мои слабые протесты, был зол, что-то шептал словно отец родной. Головой я ощущала железные мышцы его плеча. Рядом рыча бежала добермана… Всё смешалось: Ларкина грудь и надёжные руки практически чужого человека, запах табака и кожи, и мелькающий серый интерьер этого крыла в замке.

А дальше я пила сладкую воду, взбитые яйца, просила никого пока не принимать в замке, в том числе и матушку Антонию. Указывала хриплым голосом, что возле православной церквушки есть каменное строение, простенькое, но очень добротное с высоким цоколем и наружной большой печью, что служила боковой стеной зданию и именно там находится место, где должна жить строгая монахиня.

— Нужно выделить ей плодородный земельный надел, пусть огородом занимается, как многие женщины в монастырях в России, да богу служит, ни к чему смуту сеять среди жителей посёлка. И за церквушкой следит, колокольный звон только по воскресным дням раздаётся?

— Икону она православную, что из Мурома прибыла вместе с ней, вывезти хотела в южное имение, после службы в это воскресенье, говорила, что больше надобности в ней именно там.

— Нет. В имение Трёх озёр поедет икона, что мы с Петром создали в Эдинбурге, это приказ.

Лежала в подушках и вновь ощущала слабость и скользкий, вонючий пот.

«— неужели морок то был, потому как яд вдохнула, или врача-психиатра мне личного нужно, Господи огороди».

— Матушка, как же вы неаккуратны, зачем позволили Лукерье прикоснуться к порошку.

Шептала Аннушка и встревоженная мадемуазель Рене не отходила от нас. Они будто ждали, когда все разойдутся, собираясь ночевать в моих комнатах.

— Доченька, ситуация та: не было веры только словам, не должна я чужую вину на себе нести, пусть люди видят, что яд действительно был. Комнаты монахини, почему закрыты на ключ и не только, словно изнутри на засове они. Их не смогла открыть сегодня женщина, что с уборкой на работу подрядилась из селения.