— Ники, Настасья и княжич уже собрались им не в терпёж, засиделись в горах. А я подумала…

— И?

— Съезжу, посмотрю их Штаты… когда ещё вот так соберусь?

Бабушка подошла и разложила на кровати, так чтобы хорошо было видно одно из моих нарядных платьев. Она смотрела на него, на меня.

— Оленька, а ты разве не хочешь мужниной женой быть?

Я замерла.

— А нужно?

Она пожала худенькими плечами.

Глянула в огромное окно. Что-то разглядывала в глубинах мрачного неба Шотландии.

— Впервые в жизни не знаю, что тебе сказать. Уже как-то привыкли мы всё; живём без всяких нервов, оно лучше так. Твой титул, он сделал из тебя весьма уверенную в себе особу.

— Как бог даст, так и будет. Полюблю, вон, как, Дарья Алексеевна: — пойду под венец.

— Олюшка, а что же с иконами?

— Останутся бабушка здесь, в имении. В Бостоне, надеюсь, есть православные храмы. Мы непременно создадим всё вновь. Будет чем заняться. Я забираю многие картины из галереи, а ещё старинные настольные зеркала шестнадцатого века, им цены нет. И наброски старой Москвы, мраморного мальчика твоего, уже погрузили вчера, ведь я не сомневалась в твоём решении. Ты не будешь себя чувствовать совсем чужестранкой на другом континенте, мы все будем рядом.

* * *

И вот спустя примерно неделю, после того как беглый граф из Франции рассказывал нам о благородных католиках — эмигрантах и о том, что королевская власть в Европе изживает себя…

Как раз в аккурат к тому времени, когда весь Лондон, решив, что «пора» склоняется над чашечкой чая в семнадцать часов дня, наше судно, полностью отгруженное и заселённое, выходя из вод княжества, могло быть замечено в подзорную трубу какого-нибудь отважного мореплавателя, проживающего в Порт-Глазго и стоящего в этот момент на палубе своего судна.

Мы покидали Шотландию.

К нам, с Аннушкой, в каюту заселились мадемуазель Рене и молоденькая испанка горничная — сеньорита Пилар. Мы не ожидали, что нас поддержат столь многие. Но…

Каюты были заняты под завязку.

Нужно ли говорить, что всё самое ценное было спрятано так в подземелье, что и говорить не хочется. Ювелир Пётр ехал с нами, оставив своих родителей в Шотландии.

В одну из последних ночей в замке, после долгой молитвы в православной часовне, разглядывая совсем постаревшую и очень странную матушку Антонию, я вдруг решила для себя, что, переворачивая эту страницу своей жизни, должна оставить чистым то место, которое приютило нас.

«— возможно, я ещё вернусь сюда, и мне не нужны следы чьих-то преступлений именно в этом месте».

После я провела весь день на покаянии в этой святой обители при закрытых дверях. Мне нужно было извлечь нечто из иконы, которая хранила чужую тайну многие годы.