Но впрочем, сразу же, глянув на дочь, заявил, что бог любит Троицу и третий внук его, конечно же, очень бы устроил. А пока лекарка — повитуха рекомендовала, что через месяц княгине Анастасии Владимировне нужно пожаловать на источник в замок Золотой долины. Тем более, и окрестить баронета нужно, только вот в какой конфессии?

«— … о-о-о-о, начинается: сейчас не поеду в Лондон, не хочу пока и в Золотую долину, нам с дочерью и здесь неплохо, я представляю, что там твориться, бедная Настёна. Выбор конфессии — дело серьёзное».

Я представила упрямо сжатые губы вдовствующей княгини Александры Васильевны и хмурые брови над ледяным взором теперь уже барона Владимира Афанасьевича. Неужто он принял протестантство? А матушка Антония, что приехала из Мурома? Что она скажет?

Ой не хочу об этом думать! Но думать продолжала…

— Сегодня просто нет месяца миледи. На улице темень стоит, звёзды сияют ярко и незнакомо, но уж как-то очень высоко. Мы и во внутренний двор боимся выйти, все двери заперли, густой туман с залива говорят движется в нашу сторону, как такое возможно? Говорят, в одном шагу от себя ничего не видно. Хан беспокойно себя ведёт и не отходит от княжны. Ведь ещё недавно было полнолуние и вот… вторая ночь такая. Будто закатился молодой месяц куда-то и вернуться не может.

Перекрестившись сеньора Тереса, пришла напомнить мне про ужин.

Укладывая грифель аккуратно на стол, очищая кисть и замачивая её, затем присев в кресло, откинулась устало на высокую жёсткую спинку.

«— что за мебель была раньше, что стол несуразный, что это кресло… как попой не крути, жёстко и всё тут, вот почему столь пышны были юбки в средневековье».

Неосознанно взявшись руками за выдвижной узкий ящик под самой столешницей, выдвинула его на удивление очень легко. Отточены карандаши не моей рукой и грифели, разложенные по порядку акварели.

Чьё это? Я не храню это вот так… это не моё.

Я не успела ещё всё это закупить…

Но ведь утром стол был пуст!

Просунула руку дальше…

Тетрадь!

Нет, нет, нет…

Утром стол был пуст!

Где я?

Мадонна, матерь Божья!

Только не это!

Бежала в столовую, ударив больно ногу о выступающий угол всё того же стола, а затем смотрела в глаза дочери остановившимся взором, а после Хану и Петру.

Ела, не чувствуя вкуса…

Руки дрожали.

Тишина давила. Люди смотрели на меня, сидящую во главе стола. А я не могла справиться с волнением.

Аннушка, поняв что-то изменившись в лице, потянула ко мне ручонки.

— Мамочка. Мне страшно.

Обвив меня руками и ногами в удобных штанишках, она взволнованно дышала мне в шею. Прижимала её крепче, на глазах у всех.