Нидерланды полыхали восстанием против испанской короны, и мой рябой братец решил, что это его звездный час. Он всерьез вознамерился примерить на свою голову корону герцога Брабантского и стать единоличным повелителем Фландрии. Разумеется, вместе с ним в эти грязные, пропахшие порохом земли отправился и его бессменный шамбеллан, мой цепной хищник — Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз.
Пока Франсуа строил из себя великого полководца в штабных шатрах, плетя интриги с голландскими кальвинистами, Бюсси делал то, что умел лучше всего — сеял смерть и хаос. До меня доходили слухи о том, как мой леопард бросался в атаки на испанские терции с безрассудством дьявола, как рубил головы во фламандских болотах и как, по своему обыкновению, заводил скандальные романы с женами местных бюргеров прямо под носом у их мужей.
Париж без него опустел. Лувр стал казаться мне слишком пресным, слишком надушенным и невыносимо скучным.
Чтобы хоть как-то разогнать эту скуку и заглушить зудящую пустоту, я завела себе нового любовника. Это был молодой лейтенант королевской гвардии, прибывший ко двору откуда-то из глухой Пикардии. Имя его не стоило того, чтобы заносить его в мемуары или память, поэтому для себя я называла его просто — «Пикардиец».
Он был молод, здоров, как бык, и столь же обделен интеллектом. В нем не было ни капли той извращенной, пугающей грации, которой обладал Бюсси. Пикардиец был груб, но это была не изощренная, доминирующая грубость хищника, а тяжелая, животная неуклюжесть.
Когда он проникал в мои покои, он сбрасывал свой форменный колет с поспешностью голодного пса, дорвавшегося до куска мяса. Его руки, привыкшие сжимать тяжелую алебарду, оставляли на моей белой коже широкие синяки, но он делал это не из садистского удовольствия, а просто потому, что не умел рассчитывать силу. Он брал меня с прямолинейностью тарана, пробивающего крепостные ворота, громко дыша и заливая мое лицо липким солдатским потом.
Я позволяла ему это. Я закрывала глаза, впивалась ногтями в его широкие, покрытые веснушками плечи и представляла, что это не неуклюжий провинциал, а другой мужчина.
Но это была лишь временная замена. Дешевое, колючее сукно вместо опасного, струящегося бархата.
После наших встреч Пикардиец засыпал мгновенно, храпя на моих шелковых подушках, как уставший грузчик в таверне. А я лежала без сна, глядя в темный балдахин кровати, и чувствовала, как внутри меня растет глухое, холодное раздражение.
Я скучала по своему леопарду.
Мне до одури не хватало его запаха — смеси крови, мускуса и дорогого анжуйского вина. Мне не хватало его циничных, ядовитых рассказов на измятых простынях, его убийственной, расчетливой жестокости, с которой он вминал меня в матрас, заставляя забыть обо всем на свете. Пикардиец был всего лишь живым инструментом, брошенным в клетку к скучающей королеве. Он мог утолить голод тела, но был абсолютно неспособен накормить моих внутренних демонов.