глава четвертая
Глава 4. Запретный плод
Страх — сильное чувство. Он сковывает внутренности ледяным панцирем, заставляет сердце биться с перебоями и диктует нам самые благоразумные поступки. Но когда тебе шестнадцать, когда по твоим венам течет горячая, густая кровь Валуа, желание сгореть в огне кажется гораздо слаще, чем необходимость всю жизнь дрожать в тени.
Я искренне собиралась подчиниться матери. Целую неделю я избегала Гиза. Я смотрела сквозь него на приемах, отворачивалась, когда он проходил мимо, и почти убедила себя, что этот золотоволосый демон мне больше не нужен. Но мое тело жило своей собственной, предательской жизнью. По ночам я просыпалась в холодной испарине, содрогаясь от фантомных прикосновений его грубых, сильных рук. Я ненавидела себя за эту слабость, но ни чего не могла с ней поделать.
На восьмой день, во время утренней мессы, я открыла свой украшенный жемчугом часослов и обнаружила между страницами сложенный клочок пергамента. Бумага пахла мускусом и лошадиным потом — его запах. Там было написано всего несколько слов:«Полночь. Старая шпалерная в заброшенном крыле. Если ты не придешь, я сам выбью дверь твоих покоев и перережу глотки швейцарцам. Твой Генрих».
Он был безумцем. Наглым, самоуверенным безумцем. И именно это сводило меня с ума.
В половину двенадцатого я выскользнула из своей спальни. На мне было простое темное платье без жесткого корсета и плотный плащ. Я кралась по переходам Лувра, вздрагивая от каждого шороха. Старое крыло дворца давно не использовалось, пахло здесь пылью, мышиным пометом и сырой штукатуркой.
Когда я толкнула тяжелую дубовую дверь шпалерной, петли предательски скрипнули. Внутри было темно, лишь узкая полоска лунного света падала на свернутые в рулоны старые фламандские гобелены.
Чья-то стальная хватка сомкнулась на моем запястье, рывком втягивая меня внутрь. Дверь захлопнулась. Я оказалась прижата к стене, а надо мной нависла высокая фигура.
— Ты заставила меня ждать, — его шепот был злым и хриплым. Генрих тяжело дышал, словно после долгой скачки.
— Вы с ума сошли, монсеньор, — я попыталась вырваться, но его пальцы лишь сильнее впились в мое запястье. — Если нас здесь найдут… Моя мать…
— К черту твою мать! — он резко дернул меня на себя, его лицо оказалось в дюйме от моего. Глаза Гиза в лунном свете казались черными, как провалы. — Ты унизила меня перед всем двором, Марго. Ты сказала, что от меня пахнет конюшней!
— Это было нужно, что бы спасти нас! Она знает, Генрих! Она угрожала отрубить вам голову!
Он вдруг рассмеялся. Это был тихий, бархатный, совершенно бесстрашный смех.