Я ненавижу ее. Я ненавижу ее за то, что она бросила меня в постель Генриха Наваррского, превратив мою свадьбу в кровавую бойню. Я ненавижу ее за холодные глаза, которыми она смотрит на мои страдания.
Но, стоя перед зеркалом и вглядываясь в свое бледное лицо, в жесткую складку губ, я с ужасом понимаю самое страшное. Я восхищаюсь ею.
Чтобы выжить в этом проклятом замке, где каждый камень пропитан предательством, недостаточно быть просто красавицей или принцессой. Нужно стать такой же, как она. Нужно превратить свое сердце в кусок овернского гранита. Я проклинаю Екатерину Медичи, но с каждым днем, с каждой новой потерей, я всё больше чувствую, как в моих венах пульсирует ее ледяная, расчетливая кровь. Я — истинная дочь своей матери. И, видит Бог, этот дворец еще узнает, насколько хорошо я усвоила ее уроки.
глава восемнадцатая
Глава 18. Жозеф де Ла Моль
Париж отмывали от крови уксусом.
Этот резкий, кислый запах въелся в камни мостовых, пропитал гобелены Лувра и, казалось, осел глубоко в моих собственных легких. Всю осень слуги скребли натертый паркет жесткими щетками, пытаясь вывести багровые пятна, но дерево жадно впитало человеческую жизнь, и там, где падали гугеноты, пол навсегда остался подозрительно темным. Мясные мухи, разжиревшие на трупах, не исчезали до самых ноябрьских холодов. Они лениво кружили над обеденными столами, садились на засахаренные фрукты и открытые декольте фрейлин, постоянно напоминая нам о том, на чем стоит наше кажущееся благополучие.
Двор сошел с ума от лицемерия. Те самые дворяне, которые еще вчера вспарывали животы младенцам и насиловали еретичек на церковных алтарях, теперь заказывали пышные мессы и жертвовали золото на приюты. Карл IX, мой обезумевший брат, по ночам кричал так, что его вой был слышен в дальних галереях — к нему приходили окровавленные призраки. А днем он играл в мяч с моим мужем, Генрихом Наваррским, который стал самым усердным, самым подобострастным католиком во всей Франции. Наш с ним «союз во спасение» работал безупречно. Мы изображали мирную супружескую пару, деля постель, но не касаясь друг друга. Генрих удовлетворял свою плоть с фрейлинами моей матери, а я… я застыла.
После той ночи на залитых кровью простынях, когда я спасла Гастона де Лерана (которого мой муж позже тайно переправил за пределы Парижа), мое тело словно погрузилось в летаргический сон. Я чуствовала себя пустой, как выпитый кубок. Не нависть к матери, презрение к Гизу, холодный расчет с Наваррским — все это выжгло во мне способность желать.
Пока не появился он.