— Мне нужно, чтобы в Лувре продолжалась свалка. Пока они режут друг друга, они забывают про меня. А я... я готовлюсь к своему собственному прыжку.
Он ушел так же внезапно, как и появился.
Я немедленно послала Жилонну к Бюсси с запиской, написанной на обрывке кружева. Я предупреждала его о западне, я умоляла его быть осторожным. Но Бюсси лишь рассмеялся, когда прочитал мои слова. Он прислал ответ: «Королевский яд не берет тех, кто пьет кровь врагов. До встречи в твоей постели, моя королева».
Утром я стояла у окна, кусая губы. На рассвете в Париж привезли раненых. Бюсси выжил, прорубив себе путь сквозь толпу наемников, но Можирон был смертельно ранен, а Келюс получил тяжелый удар в грудь.
Лувр погрузился в траур, который был страшнее любой войны. Король Генрих III лично дежурил у постелей своих умирающих любимцев, плача и проклиная Бюсси. Екатерина Медичи лишь молча пересчитывала потери.
Я сидела в своих покоях, сжимая в руках ладанку Ла Моля. Яд для фаворитов был приготовлен, и хотя Бюсси сумел избежать смерти в этот раз, я чувствовала: петля затягивается. В этом дворце нельзя побеждать вечно. Каждая победа лишь увеличивала порцию яда, которую Генрих III готовил для нас всех. Мой леопард был в ярости, мой муж — в ожидании, а я... я снова превращалась в лед, понимая, что следующая порция крови будет принадлежать кому-то из самых близких.
глава тридцать пятая
Глава 35. Побег Наваррского
Февраль 1576 года принес в Париж небывалые метели. Снег валил трое суток подряд, укутывая серое чудовище Лувра в пышный, обманчиво чистый белый саван. Но под этим слоем девственного снега по-прежнему дымилась и бурлила грязь тайных заговоров. В воздухе пахло грозой — той страшной, неминуемой развязкой, которую мы с моим мужем, Генрихом Наваррским, приближали каждый день.
Наш «союз во спасение», скрепленный в утро Варфоломеевской резни, подошел к своей критической точке. Из Лувра уже сбежал мой младший брат Франсуа Алансонский, примкнувший к армии мятежников. Генрих III рвал и метал. Каждую минуту мой муж рисковал оказаться в Бастилии или получить отравительный поцелуй от матушкиного парфюмера Рене. Беарнский медведь слишком долго притворялся послушным домашним псом; петля на его шее затягивалась всё туже.
— Пора, Марго, — тихо произнес Генрих, войдя в мою спальню поздним вечером третьего февраля.
Двери были заперты, Жилонна караулила в коридоре. Наваррский сбросил на пол тяжелый парадный плащ. На нем был простой, неброский охотничий колет из толстой кожи, а от сапог несло конским навозом и дегтем. Его хитрые, живые глаза горели сухим, лихорадочным блеском.