Я попыталась закричать, попыталась отползти, но тело не слушалось. Леран прыгнул на постель. Его тяжелое, липкое от крови тело обрушилось прямо на меня.
— Спасите... мадам... умоляю... — прохрипел он, обдавая меня запахом пробитой плоти, пороха и чеснока.
Он вцепился в меня мертвой хваткой. Его окровавленные, скользкие руки обвили мою талию. Мы повалились на подушки. Моя тонкая сорочка мгновенно пропиталась его горячей, липкой кровью. Я почувствовала, как эта обжигающая влага прилипает к моей голой коже — к животу, к груди, к бедрам.
Он прижался ко мне так плотно, словно пытался спрятаться внутри моего тела, слиться со мной, чтобы спастись от алебард палачей. Его лицо, искаженное судорогой, уткнулось мне в шею. Я чувствовала, как судорожно бьется его сердце, как хрипит порванное легкое. Мои руки рефлекторно обхватили его за широкие, дрожащие плечи. Мои пальцы погрузились в вязкую, горячую жижу его раны.
В этот момент, придавленная его весом, задыхаясь от медного запаха чужой крови, пачкаящей мою грудь, я испытала странное, жуткое чуство. Это не было отвращение. Это был первобытный, пугающе интимный шок. В этой схватке на залитых кровью простынях было больше животной, дикой страсти, чем в моей брачной ночи с Наваррским. Жизнь и Смерть сплелись в моей постели в чудовищном, кровавом объятии.
В проломе выбитой двери выросли фигуры четырех швейцарских гвардейцев с занесенными алебардами, с которых капала кровь гугенотов. За их спинами стоял капитан де Нансэ.
Они остановились, пораженные открывшейся им картиной. Дочь Франции, полуголая, растрепанная, придавленная к постели истекающим кровью еретиком, чьи руки судорожно сжимали ее талию. Мое лицо было измазано его кровью, белая сорочка превратилась в багровую тряпку, плотно облепившую грудь.
— Ваше Высочество... — растерянно выдохнул де Нансэ, опуская шпагу. Но его глаза, опьяненные резней, были беспощадны. Он сделал шаг в спальню. — Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса.
глава четырнадцатая
Глава 14. Залитая кровью постель
Слова де Нансэ повисли в спертом, пропитанном железистым смрадом воздухе спальни. «Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса».
Время остановилось. Я видела, как тяжело вздымается грудь капитана гвардейцев в помятой, забрызганной чужими мозгами кирасе. Видела, как мерцает в неверном свете свечей широкое лезвие алебарды, с которого на мой начищенный паркет с гулким стуком падали тяжелые, черные капли. И я чувствовала Гастона де Лерана.
Он лежал на мне, вдавливая меня в пуховики. Его лицо было зарыто в изгиб моей шеи, его горячее, прерывистое дыхание обжигало ключицу. Его руки — сильные мужские руки, еще вчера сжимавшие эфес изящной дуэльной шпаги — теперь судорожно, до синяков, сжимали мои бедра сквозь влажную ткань. Тонкий батист моей ночной сорочки, насквозь пропитанный его кровью, стал прозрачным и прилип к телу, как вторая кожа. Мои груди, тяжело вздымающиеся от ужаса, с набухшими, отвердевшими сосками, были выставлены на всеобщее обозрение, измазанные багровыми разводами.