Я прижала ладонь к холодному металлу золотой ладанки на своей груди.
«Слышишь, Жозеф? — беззвучно прошептала я во тьму. — Кровь снова польется рекой. Валуа начинают пожирать сами себя, и я буду смотреть на этот пир из первого ряда».
глава тридцать девятая
Глава 39. Фальшивый мир и гасконское лезвие
Осада моей спальни длилась долгие месяцы. Стража у дверей сменялась, замки лязгали, но настоящая жизнь текла за этими толстыми стенами.
Однажды ночью, когда тяжелый, душный мрак опустился на Париж, гобелен с изображением Дианы-охотницы едва заметно дрогнул. Из потайного хода, о существовании которого я даже не подозревала, бесшумно выскользнула долговязая тень.
Это был Шико.
Он не шутил и не улыбался. Его лицо, обычно скрытое под маской ленивой насмешки, было серьезным и сосредоточенным. В руках он держал темный плащ.
— Одевайтесь, мадам, — тихо бросил гасконец, подходя к моей кровати. — У меня есть лошади у Сены и верные люди. Через три дня вы будете в Наварре, вне досягаемости когтей вашего августейшего брата. Мы уходим сейчас.
Я приподнялась на локте, глядя на этого удивительного человека. Он рисковал головой — не просто должностью шута, а самой жизнью, чтобы вытащить меня из этой бархатной тюрьмы. Внутри меня шевельнулось давно забытое чувство теплой благодарности, но мой разум, натренированный матушкой Екатериной, оставался ледяным.
Я медленно покачала головой.
— Еще не время, мой друг, — ответила я, откидываясь на подушки. — Если я сбежу сейчас, я стану просто еще одной беглой пешкой, испуганной женщиной, прячущейся по темным углам. Я покину Лувр только тогда, когда Генрих сам, стиснув зубы, откроет передо мной парадные двери.
Шико долго смотрел на меня своим цепким, пронзительным взглядом, затем усмехнулся, бросил плащ на спинку кресла и исчез в стене так же незаметно, как и появился. Он понял. Мы оба знали, что политический шторм долго не продлится.
И я оказалась права.
Екатерина Медичи, великая ткачиха компромиссов, снова взялась за работу. Увидев, что объединенная армия моего мужа и брата грозит смести династию Валуа с лица земли, она поспешила навстречу мятежникам с золотом, лестью и уступками. В мае 1576 года был подписан знаменитый Эдикт в Болье, который при дворе метко прозвали «Миром Месье». Матушка залила пожар ценой невероятных унижений для короны.
Моя изоляция закончилась. Двери распахнулись. Мятежники получили неслыханные права.
Но самое смешное в этом фальшивом мире было то, как по-разному распорядились победой два главных бунтовщика.
Генрих Наваррский, мой немытый Беарнец, доказал, что под его грубоватой внешностью скрывается ум гениального тактика. Ему хватило мудрости не возвращаться в Париж. Забрав все преференции и свободы, дарованные гугенотам, он остался на Юге, наслаждаясь своей властью и подальше держась от матушкиных ядов и кинжалов. Он был в безопасности.