Я подкидываю в камин еще одно полено. Искры взмывают вверх, как маленькие, злые души убитых еретиков. Господь, наверное, смотрит на нас сверху и смеется. А если не смеется, значит, Он так же слеп, как был мой отец в свои последние часы. Осколок копья поразил не только глаз короля Генриха Второго. Он вонзился в самое сердце Франции. И эта рана до сих пор кровоточит, источая смрад, к которому я, королева Марго, так привыкла, что он стал моими любимыми духами.
глава девятая
Глава 9. Смерть королевы
Жанна д'Альбре, королева Наваррская и мать моего будущего мужа, приехала в Париж не как гостья, а как инквизитор. Если мой жених казался мне неотесанным горным медведем, то его мать была настоящей фанатичной волчицей, тощей, больной и безжалостной.
Когда я впервые увидела ее, мне показалось, что в сверкающие, пропитанные духами залы Лувра внесли старый, изъеденный древоточцем гроб. Жанна носила только грубую черную шерсть, презирая шелк и кружева. Ее лицо, изможденное чахоткой и постоянными постами, было пепельно-серым, а губы превратились в тонкую, бескровную линию. Она смотрела на наш двор, на декольте фрейлин и расшитые золотом гульфики кавалеров с таким не скрываемым отвращением, словно оказалась в самом центре преисподней, среди извивающихся блудниц и демонов.
Наша первая личная встреча проходила в покоях королевы-матери. Жанна долго, бесцеремонно изучала меня своими колючими, фанатичными глазами. Она смотрела не на принцессу, не на девушку, а на племенную кобылу, которая должна была выносить наследников для ее драгоценного протестантского дела.
— Она слишком накрашена, мадам, — сухо, сопровождаемая тяжелым, булькающим кашлем, произнесла Жанна, обращаясь к моей матери. — Под этим слоем флорентийской пудры врятли можно разглядеть ее истинное лицо. И этот корсет… он деформирует внутренности. Как она будет рожать здоровых детей, если ее грудная клетка сдавлена, как в испанском сапоге?
Я вспыхнула от негодования, но мать лишь мягко, по-змеиному улыбнулась.
— Ах, моя дорогая сестра, — пропела Екатерина Медичи своим самым сладким голосом, от которого у меня обычно мороз пробегал по коже. — Молодость так любит украшать себя. Маргарита — цветок нашего двора. Но уверяю вас, ее бедра достаточно широки, а кровь — горяча. Она подарит Наварре прекрасных принцев.
Жанна презрительно фыркнула и приложила к губам простой батистовый платок. На белой ткани осталось розоватое пятно крови из ее гниющих легких.
Не нависть между нами вспыхнула мгновенно. Я ненавидела ее аскетизм, ее пуританскую злобу и то, как она смотрела на меня — как на грязную католическую девку, недостойную ее сына. Она же видела во мне воплощение всех пороков дома Валуа. Но политика связала нас крепче любых цепей. Жанна приехала в Париж, чтобы торговаться за условия брачного контракта, и моя мать уступала ей шаг за шагом, усыпляя ее бдительность своей елейной покорностью.