Я осталась стоять на скользком полу галереи, тяжело дыша, впиваясь ногтями в ладони до крови. Из темного угла, шурша черным шелком, медленно выползла Екатерина Медичи. Она остановилась рядом со мной, перебирая свои вечные костяные четки. От нее пахло ладаном и засахаренными фиалками — запахом неотвратимой, расчетливой смерти.
— Твой Франсуа оказался очень благоразумным мальчиком, Марго, — тихо, почти ласково пропела мать, глядя вслед уводимым пленникам. — Он понял, что корона Франции не стоит того, чтобы терять из-за нее собственную голову. Твой провансальский чернокнижник завтра же познакомиться с метром Кабошем. Говорят, в Консьержери отличные подвалы. Там даже самые гордые ангелы начинают петь то, что мне нужно.
Я повернулась к ней. Ледяная маска, которую я так долго ковала, разлетелась вдребезги. На ее месте осталась только испепеляющая, звериная ненависть.
— Если вы убьете его, мадам, — прошипела я ей прямо в лицо, и мой голос был похож на шипение гадюки, — я прокляну вас перед алтарем. Я сделаю всё, чтобы ваш любимый сын Анжуйский ни дня не спал спокойно на французском престоле. Я стану вашей самой страшной кошмаром.
Мать посмотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, и на ее пухлых губах появилась холодная, торжествующая улыбка Медузы.
— Ты моя дочь, Марго. А дочери Валуа умеют только подчиняться или гореть в огне. Посмотрим, сколько пепла останется от твоей любви после завтрашнего утра.
Она развернулась и уплыла в темноту коридора. Я осталась одна под тусклыми факелами. В ушах всё еще звучал далекий топот сапог, уносивших моего Жозефа на дыбу, а в груди медленно, капля за каплей, застывала кровь, превращаясь в чистую, неразбавленную ярость. Предательство совершилось. Начинался самый страшный круг моего личного ада.
глава двадцать четвертая
Глава 24. Золотая ладанка
Тридцатое апреля 1574 года. В Париже цвели каштаны, их белые свечи казались мне погребальными факелами, расставленными вдоль дорог. Воздух был пропитан ароматом молодой зелени и влажной земли, но для меня он пах только железом и сырыми подвалами Консьержери.
Пытки длились три дня. Три бесконечных, кровавых дня, когда время превратилось в густую, липкую жижу, засасывающую меня на дно. Я не могла ни есть, ни спать. Я сидела в своих покоях в Лувре, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Каждый раз, когда открывалась дверь, я вздрагивала, ожидая услышать, что Жозеф... что он заговорил. Что он предал.
Но вести из Консьержери приходили другие. Мэтр Кабош, главный палач Парижа, был в ярости. Коконнас, этот верзила-пьяница, сломался быстро, выложив всё об интригах Алансона. Но Ла Моль... Мой хрупкий, нежный Жозеф оказался тверже дамасской стали.