— Сир… пустите… — прохрипела я, сплевывая кровь. — Ни кто… ни кто не предавал вас…
— Лжешь! — взревел король.
Его свободная рука взметнулась вверх, и звонкая пощечина снова отбросила меня на пол. Я попыталась отползти, инстинктивно закрывая голову руками, но Карл обезумел от ярости. Он набросился на меня, пиная ногами, нанося удары куда попало — по спине, по бедрам, по плечам.
Сквозь гул в ушах я слышала треск рвущейся ткани. Мой прекрасный голубой шелк лопался под его сапогами. Корсет треснул, впиваясь китовым усом в ребра.
— Бейте ее, сир, бейте, — ядовито подзадоривал Анжуйский, подходя ближе. Он изящным движением носка своего сапога ударил меня под ребра. — Из нее нужно выбить эту лотарингскую дурь. Матушка будет очень расстроена, если узнает, что товар попорчен до брачной ночи.
Животный ужас сковал меня. Они действительно могли забить меня до смерти прямо здесь, на этом красивом паркете, под равнодушными взглядами нарисованных на гобеленах античных богов. И ни кто бы не посмел вмешаться. Я закричала — долго, протяжно, срывая голос.
Карл тяжело дышал. Он остановился, глядя на свои руки, перепачканные моей кровью. Безумие в его желтоватых глазах начало медленно сменяться каким-то тупым, животным испугом перед тем, что он наделал.
Он попятился назад, вытирая окровавленные руки о свой камзол.
— Заприте ее, — прохрипел король, отворачиваясь. Его трясло. — Заприте эту суку в ее покоях. И если она попытается хоть с кем-то заговорить, я лично вырежу ей язык.
Анжуйский холодно посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ни капли жалости — только брезгливое удовлетворение. Он развернулся и вышел следом за братом. Двери с грохотом закрылись.
Я осталась одна, лежа на полу в луже собственной крови и обрывках голубого шелка. Все мое тело было одним сплошным, пульсирующим комком боли. Я попыталась пошевелиться, но острая боль в ребрах заставила меня тихо заскулить. Я прижала дрожащую, перепачканную кровью руку к животу.
В то утро на полу королевского кабинета умерла последняя частица моей юношеской наивности. Они хотели сломать меня. Выбить из меня любовь и непокорность сапогами и кулаками. Но они не понимали одного: железо, когда по нему бьют тяжелым молотом на наковальне, не ломается. Оно закаляется.
Я медленно, стиснув зубы, опираясь на ободранные в кровь ладони, заставила себя подняться на четвереньки. Мои волосы спутанной, окровавленной гривой падали на лицо. Я слизала с разбитой губы густую, железистую кровь. Она была теплой.
— Я не прощу, — прошептала я пустому кабинету, и мой голос, несмотря на хрип, звучал тверже камня. — Никогда....ублюдки....