Вечер принес избавление от жары, но не от унижения.
Брачная ночь. Во всех романах, которыми зачитывались глупые фрейлины, это было время нежных поцелуев, робких вздохов и сладкого соединения любящих сердец. Для меня это была деловая сделка по передаче имущества в эксплуатацию нового владельца.
Меня раздели, сняли тяжелый панцирь платья, расчесали волосы и уложили на огромную кровать под балдахином красного бархата. Постельное белье пахло свежей лавандой, но меня тошнило. Я лежала в тонкой батистовой сорочке, глядя в потолок, и ждала.
Дверь отворилась, и вошел он. Генрих Наваррский.
Он был в одном халате, накинутом на голое тело. Надо отдать ему должное — он вымылся. Чесночный дух почти исчез, уступив место запаху крепкого мыла и резкого, терпкого мужского пота, который, кажется, навсегда въелся в его кожу.
Свита удалилась. Двери захлопнулись. Мы остались одни.
Генрих подошел к кровати. Он не стал говорить красивых слов. Не стал играть в пылкого влюбленного. Он просто сбросил халат на пол.
Его тело было сплошь покрыто шрамами, мускулы на ногах и руках напоминали переплетенные стальные канаты. Он был жилист, груб и совершенно лишен той изящной, аристократической красоты, которая была у Гиза. Но в нем была какая-то дикая, первобытная мужская сила. Сила самца, привыкшего брать свое силой.
Он откинул одеяло и лег рядом со мной. Матрас прогнулся под его тяжестью.
— Не дрожи, Марго, — его голос прозвучал на удивление спокойно, без утренней насмешки. — Мы оба знаем, что это фарс. Но этот фарс нужно доиграть до конца. Если на простынях не будет крови, твоя матушка и мой адмирал сживут нас со свету.
— Я не дрожу, сир, — холодно ответила я, хотя мои руки были ледяными. — Делайте то, за что вам заплатили триста тысяч экю. И покончим с этим.
Он усмехнулся в темноте. Его мозолистая, шершавая рука легла на мой живот, обжигая сквозь тонкую ткань сорочки.
— Вы дерзкая девчонка. Но мне это нравится.
Он не был нежен, но и не был жесток. В его движениях была холодная, деловая уверенность человека, исполняющего необходимую, хоть и приятную обязанность. Он задрал мою сорочку до груди. Его пальцы грубо, без прелюдий, смяли мои соски, заставив меня невольно выгнуть спину. Я стиснула зубы, чтобы не издать ни звука. Я не доставлю ему удовольствия слышать мои стоны.
Его губы коснулись моей шеи — горячие, влажные, требовательные. Он навалился на меня всем своим тяжелым телом, раздвигая мои колени своими мозолистыми ногами. Я чувствовала его возбуждение — твердое, горячее, упирающееся мне в бедро.
Он не стал растягивать удовольствие. Генрих проник в меня резким, сильным толчком. Я глухо охнула, впившись ногтями в шелковые простыни. Больно не было — мое тело помнило страсть Гиза, — но было не выносимо противно от того, что в меня вторгается чужак.