— Иди спать, Марго, — холодно бросила она. — Иди в покои своего мужа.
Я уже повернулась к двери, когда Клод вдруг вскочила с места, подбежала ко мне и вцепилась в мои руки. Ее пальцы были ледяными, ее трясло.
— Нет! Матушка, умоляю! — зарыдала она, прижимаясь ко мне. — Не пускайте ее туда! Сестренка, ради всего святого, останься сдесь! Не ходи к нему! Тебя там убьют!
Внутри у меня все похолодело. Мое чуство опасности, обостренное до предела, закричало в голос. Я посмотрела на сестру, затем на мать.
Екатерина Медичи медленно встала. В ее движениях была угрожающая, тяжелая грация хищника. Она подошла к Клод, оторвала ее от меня и с силой отшвырнула на кресло.
— Замолчи, идиотка! — зашипела мать, и в ее голосе зазвучал неприкрытый яд. — Ты хочешь все испортить? Если она не пойдет к мужу, еретики что-то заподозрят!
— Но ее же убьют! — захлебываясь слезами, пискнула Клод. — Если они начнут сопротивляться, они убьют ее первой!
— Если Богу будет угодно, она останется жива, — ледяным тоном ответила королева-мать, поправляя кружева на рукаве. — А если нет... значит, такова ее судьба. На алтарь Франции иногда нужно класть и собственных детей. Иди, Маргарита. И чтобы я больше не слышала ни слова.
Она смотрела на меня. Я смотрела на нее. И в этот момент я поняла, что она действительно готова пожертвовать мной. Триста тысяч экю были уплачены, гугеноты собрались в одной клетке. Приманка больше не нужна. Если в грядущей бойне Наваррский проткнет меня шпагой от отчаяния — что ж, мать просто устроит мне пышные похороны.
Я не сказала ни слова. Я отвернулась, вышла из покоев и пошла по длинной темной галерее.
Мои шаги гулко отдавались от каменных сводов. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, его стук слышен всему Лувру. Я знала, что иду в ловушку, но бежать было не куда. У дверей стояли стражники с факелами, их лица были суровы и скрытны.
Когда я вошла в свои покои, там было полно людей. Тридцать или сорок гугенотских дворян из свиты моего мужа. Они сидели на сундуках, стояли, прислонившись к стенам, пили вино и громко, с яростью обсуждали ранение Колиньи. Они клялись отомстить, требовали от Генриха Наваррского немедленно пойти к королю и вырвать правосудие силой. Наваррский сидел на краю кровати, мрачный, как туча, и грыз ногти.
Меня они даже не заметили. Я была для них пустым местом, просто католической мебелью. Жилонна, дрожа от страха, помогла мне раздеться. Я легла в постель, натянув простыню до самого подбородка. Духота была не выносимой. Пот струился по моему телу, сорочка прилипла к спине.