— Вы льстите мне, сударь, — я протянула ему руку, затянутую в тонкую перчатку (материнские уроки не прошли даром, я до сих пор боялась голых прикосновений).
Он не стал целовать перчатку. Он склонил голову, и его губы едва ощутимо коснулись моего обнаженного запястья чуть выше края шелка. Его дыхание обожгло мою кожу. Этот легкий, почти целомудренный жест пронзил меня, как разряд молнии. Внизу живота, в той самой ледяной пустоте, вдруг вспыхнула жаркая, сладкая искра.
Музыканты заиграли павану.
— Вы подарите мне этот танец, мадам? — спросил он, поднимая глаза. В них была мольба человека, просящего глоток воды в пустыне.
Я должна была отказать. Королевы не танцуют первые танцы с безвестными провинциалами. Моя мать уже сверлила меня своим тяжелым взглядом из противоположного конца залы. Но я, как зачарованная, встала и вложила свои пальцы в его ладонь.
Мы вышли в центр залы. Павана — танец медленный, торжественный, не предполагающий тесного контакта. Но когда мы сошлись в первой фигуре, и он обнял меня за талию, я почуствовала, как от его тела исходит удивительный, пьянящий жар. От него не пахло ни потом, ни чесноком, ни удушливым мускусом. Он пах ладаном, чистым бельем и какой-то горьковатой, степной травой.
Мы кружились среди разряженных монстров этого двора, и мне казалось, что мы одни во всем мире.
- Вы дрожите, мадам, — тихо произнес Ла Моль, когда фигура танца свела нас почти вплотную. Его темные глаза смотрели прямо в мою душу.
— В Лувре всегда холодно, месье, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Но мое дыхание сбилось. Я чувствовала твердость его бедра, когда наши шаги совпадали, чувствовала силу его пальцев на своей спине.
— Это не холод камня, это холод смерти, — прошептал он с пугающей откровенностью. Для новичка при дворе такие слова были равносильны самоубийству. — Я чувствую запах крови на этих стенах. Я закрываю глаза и вижу их лица. Но когда я смотрю на вас... я хочу жить.
Танец закончился. По этикету он должен был отвести меня на место и удалиться. Но вместо этого он, пользуясь суетой масок, увлек меня в глубокую нишу окна, скрытую тяжелой бархатной портьерой.
Там было полутемно. С улицы тянуло ноябрьским холодом, но рядом с ним мне было жарко. Я стояла, прижатая спиной к холодному стеклу, а он нависал надо мной, опираясь руками о стену по обе стороны от моего лица.
— Вы безумец, — выдохнула я, глядя на его побледневшие губы. — Если нас здесь увидят...
— Пусть убивают, — фанатично ответил Ла Моль. — Жизнь без этого мгновения не имеет смысла.