В отличие от традиционных паяцев, он никогда не носил дурацкого колпака с ослиными ушами и не звенел бубенцами. Он носил дворянский колет, чин лейтенанта и тяжелую шпагу, которой владел с убийственным, пугающим изяществом. Шико был гасконцем — земляком моего немытого мужа, Наваррского. И в нем текла та же дерзкая, горячая, не признающая авторитетов кровь.
В то время как другие придворные гнули спины перед Генрихом III, ловя каждое его слово, Шико разваливался в кресле короля, ел из его тарелки и называл помазанника Божьего «мой сынок» или «мой милый Генрих». Он был единственным человеком во всей Франции, кому дозволялось говорить монарху любую, самую горькую и жестокую правду.
— Сир, вы окружили себя накрашенными павлинами, а страной правят Гизы, пока вы играете в бильбоке, — мог лениво бросить Шико, ковыряя в зубах кинжалом.
И Генрих не отправлял его на плаху. Король, который за косой взгляд мог приказать своим гвардейцам перерезать человеку горло, безгранично доверял этому дерзкому гасконцу.
Я наблюдала за Шико из тени своих покоев. Я видела то, чего не замечали глупые миньоны. Острый ум этого «шута» был опаснее любого яда моей матери. Под маской ленивой насмешки скрывался блестящий политический советник, шпион и безжалостный аналитик. Он читал людей как открытые книги. Я помню его взгляд — цепкий, пронзительный, от которого невозможно было скрыться даже за самым толстым слоем пудры «Ледяной королевы».
Мы с ним были похожи. Мы оба видели этот двор насквозь. Мы оба презирали его. Но я использовала для выживания свою плоть и интриги, а он — свой интеллект и статус неприкосновенного безумца.
Я смотрю на пергамент. Клякса высохла.
Нет. Я медленно беру перо и жирной черной чертой зачеркиваю имя «Шико». Я откладываю перо в сторону и отодвигаю от себя чернильницу.
О Шико я не буду писать в своих мемуарах.
Моя книга — это хроника ядов, слабостей, предательств и низменных страстей. Это книга о монстрах и жертвах. Шико не был ни тем, ни другим. Он был единственным по-настоящему свободным человеком в этой золотой клетке, где все остальные были рабами своих амбиций. Он не вписывается в этот паноптикум тщеславия.
Если я напишу о нем, я раскрою его главную тайну — тайну умного дворянина и блистательного фехтовальщика, который вынужден был надеть маску шута, чтобы сохранить жизнь своему королю. Такие люди не заслуживают того, чтобы их препарировали в мемуарах. Они заслуживают того, чтобы стать легендой.
Пусть историки гадают, кем он был на самом деле. А я сохраню молчание. В знак глубокого, невысказанного уважения к единственному мужчине при дворе Генриха III, у которого под бархатным колетом билось настоящее, бесстрашное сердце.