Но сказки Валуа всегда начинаются с жестокости. Чтобы расчистить место для своей «чистой любви», Генрих решил избавиться от прошлого весьма изящным и подлым способом.
Он вызвал к себе Франсуа Люксембургского — неудачливого жениха Луизы — и с непередаваемой наглостью заявил: «Я решил жениться на вашей любовнице, граф. Взамен требую, чтобы вы женились на моей!» — и указал на госпожу де Шатонеф, свою бывшую фаворитку. Бедный Франсуа побледнел, попросил отсрочки и на следующий же день в ужасе покинул двор, сверкая шпорами.
Бракосочетание состоялось 15 февраля в Реймсе, через два дня после коронации. И это был поистине фарс, который как нельзя лучше раскрывал истинную суть моего брата.
В день свадьбы Генрих вел себя не как влюбленный жених, а как обезумевший от собственной значимости кутюрье. Он заперся с невестой в ее покоях на несколько часов. Он сам пришивал жемчуг и драгоценные камни к ее плащу, он доводил до истерики портных и ювелиров, заставляя их переделывать швы по три раза. Более того, король Франции лично, своими напудренными руками, причесывал невесту, укладывая каждый локон!
Луиза сносила все его капризы с безграничным, овечьим терпением, превратившись в красивую куклу-манекен. Из-за этих нелепых парикмахерских проволочек венчальная месса, которую вел кардинал де Бурбон, началась только после полудня, когда весь двор уже валился с ног от усталости и голода.
Я смотрела на эту невинную, святую простоту, стоящую у алтаря, и чувствовала глухое, непреодолимое раздражение.
Накануне их возвращения в Париж мы с Генрихом столкнулись в галерее. Я не стала стесняться в выражениях. Мой голос был пропитан ядом.
— Как же это лицемерно, сир, — процедила я, преградив ему путь. Мои глаза сверлили его напудренное лицо. — Вы угрожали мне смертью, вы смешивали меня с грязью и не разрешали спать с лотаринжцем, когда я любила Гиза. А теперь вы сами тащите в свою постель его родственницу, чтобы наделать детей лотарингской крови!
Генрих лишь скривил губы, обмахнулся веером и прошел мимо, оставив за собой шлейф тяжелого мускуса. Он знал, что я права. Луиза приходилась троюродной сестрой моему первому возлюбленному, герцогу де Гизу. То, что было смертным грехом для Маргариты Валуа, стало государственным благом для короля Генриха.
С появлением Луизы в Лувре пропасть между мной и остальным двором стала еще шире.
Для этой набожной, скромной, постоянно молящейся женщины мой образ жизни был пугающим, непонятным и глубоко аморальным. Она шарахалась от меня, как от прокаженной, осеняя себя крестным знамением каждый раз, когда видела меня в окружении молодых фаворитов или слышала мой резкий, циничный смех.