Фальшивый мир рухнул. Франция снова захлебнулась в крови.
Гугеноты, наивные в своей вере в человеческую порядочность, вновь обратили взоры к моему младшему брату. Они умоляли Франсуа, герцога Анжуйского, снова возглавить их армию. Но они забыли, с кем имеют дело. Франсуа был истинным Валуа — он предавал с той же легкостью, с какой дышал. Оценив расстановку сил, мой рябой братец цинично отвернулся от своих вчерашних союзников и встал под знамена короля.
Военная машина католиков заработала на полную мощь, сметая всё на своем пути. Сидя в своих покоях, я получала сводки с фронтов, напоминавшие опись скотобойни:
Триумф предателя: Армия под командованием Франсуа взяла Ла-Шарите и Иссуар. В Иссуаре мой трусливый братец, внезапно опьяненный кровью и безнаказанностью, приказал перебить три тысячи гугенотов. Мужчины, женщины, дети — все пошли под нож.
Успехи Гизов: Армия герцога Майеннского (младшего брата Гиза) захватила Рошфор, Маран и Бруаж.
Морские победы: Флот города Бордо разгромил ларошельских гугенотов на море, потопив их корабли и надежды.
Но Генрих III был слишком хитрым политиком, чтобы позволить католикам одержать абсолютную, безоговорочную победу. Полный разгром протестантов означал бы непомерное возвышение Гизов, а этого король боялся больше, чем всех еретиков вместе взятых. Едва почувствовав, что чаша весов слишком сильно накренилась, он дернул за поводья.
Спустя несколько месяцев кровавой бойни, в сентябре 1577 года, король инициировал мирные переговоры. Был подписан Бержеракский договор. Он существенно урезал свободы гугенотов, но милостиво сохранил за ними несколько крепостей на юге. Это был классический компромисс в стиле моей матери Екатерины Медичи — договор, который не устроил абсолютно никого и лишь заложил мину под следующие десятилетия.
Болтовня на измятых шелках
Пока Франция корчилась в судорогах большой политики, в моей парижской спальне разворачивался свой, не менее циничный спектакль.
Война войной, а Луи де Клермон, сеньор де Бюсси, регулярно находил дорогу в мой альков. После наших диких, пропитанных звериной страстью и грубостью ночей, он имел обыкновение лежать на моих измятых простынях, раскинув свои мускулистые руки, и пить вино прямо из кувшина.
В эти часы «безупречный рыцарь» превращался в самого вульгарного рыночного хвастуна.
Я сидела у туалетного столика в полупрозрачном пеньюаре, расчесывая свои длинные волосы, и с отстраненной улыбкой слушала его нескончаемую болтовню. Поэт, писавший в своих сонетах о святости любовной тайны, без зазрения совести вываливал передо мной грязное белье половины парижских салонов.