Максим смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом спрашивает тихо:
— Мам, ты уверена, что справишься?
Я улыбаюсь, и на этот раз в улыбке нет напряжения, только холодная уверенность.
— У меня есть хороший адвокат. И, что еще важнее, мне есть чем ей платить. Мы справимся.
На его лице медленно расползается улыбка. Широкая, гордая, почти мальчишеская.
— Мам, ты знаешь... ты стала сильнее. На глазах. Как будто сбросила тяжелый рюкзак, который таскала годами.
Я встаю, подхожу к нему, обнимаю.
— Потому что у меня есть те, кто готов подставить плечо, — шепчу я ему в ухо.
Он целует меня в макушку, как когда-то я целовала его, и уходит, оставляя меня наедине с картиной и моими новыми, дерзкими планами.
Я заканчиваю с картиной. Звоню заказчику. Через полчаса он забирает готовую картину, а я еду туда, где меня ждет нечто более серьезное. Икона. Она все еще в особняке и ждет, когда я верну ее к жизни.
После разговора с Максимом, работа идет еще быстрее, будто я получила дополнительный заряд энергии. Нужно закончить укрепление этого сложного участка.
Глубокой ночью, когда в доме давно все стихло, дверь в кабинет тихо открывается. Михаил. У него в руках две дымящиеся чашки. Так странно, но так привычно.
— Как я посмотрю, ты все еще здесь. Решил, что без кофеина тебе уже не обойтись.
Я благодарно принимаю чашку. Ароматный пар бьет в лицо. Мы стоим у стола, смотрим на работу, пьем. Сначала говорим о сложностях ассистки, о едва уловимом оттенке охры в нимбе, который может быть оригинальным. Разговор льется легко, как всегда.
Но потом, в теплой, насыщенной запахами дерева и кофе тишине ночного кабинета, тема меняется. Незаметно, сам собой.
— После развода, — начинает он, глядя не на меня, а в темное окно, — здесь стало очень тихо. Непривычно. Раньше дочь часто приезжала, внучка бегала по коридорам... Теперь только эхо. Иногда ловлю себя на мысли, что разговариваю со статуэтками. Смешно, да?
В его голосе нет жалости к себе. Есть простая, глубокая грусть. Тоска по шуму жизни, который ушел.
— Понимаю, — говорю я тихо. — Не по шуму даже. По ощущению... что ты не один в своем пространстве. Что есть кто-то, кому ты можешь сказать “привет” без повода.
Он кивает.
— Именно. Без повода. А ты? После всего... страшно снова пускать кого-то в свою жизнь?
Вопрос прямой. Неожиданный. И я, сама того не ожидая, отвечаю с той же прямотой, с какой говорила с адвокатом или с сыном.
— Страшно. Не то слово. Кажется, что доверие — это мышца, которую у меня ампутировали. И я теперь навсегда буду с опаской коситься на любую протянутую руку, думая: “А что за ней? Какая сделка? Какая ложь? Какая выгода?”