Каждое ее слово как нож. Старый, ржавый, тупой нож, который вонзается с особой жестокостью в мое сердце и раз за разом прокручивается в груди.
— Так, по-вашему, я должна закрыть глаза? — голос начинает дрожать, но я не отвожу взгляда. — Должна простить и забыть? Улыбаться ему, накрывать на стол, и знать, что он после ужина, возможно, поедет к ней?
— Не драматизируй! — повышает голос папа. — Все можно уладить по-тихому. Поговорить. Он даже предлагал тебе деньги. Значит, готов идти на уступки! Не нужно нам выносить сор из избы на всеобщее обозрение.
— Уступки?! — я не могу сдержаться, и мой крик разрывает тишину кухни. — Это не уступки, папа! Это попытка ограбить! Выставить меня из моего же дома, как таракана! И вы… вы встаете на его сторону? Вы считаете, что я должна молча проглотить его предательство, лишь бы не “выносить сор из избы”? Какой сор, мама?! Это не сор! Это моя сломанная жизнь! Это боль наших детей!
— И ты думаешь, что вашим детям будет лучше от того, что вы будете ругаться в суде, делить имущество, поливать друг друга грязью? — мама встает, ее лицо становится красным от ярости. — Они уже страдают! Денис говорил, что Аня вся в слезах, Максимка ходит мрачнее тучи! Это ты им устраиваешь эту жизнь!
— Я? — я чувствую, как по щекам текут горячие, злые слезы. Я не вытираю их. — Это не я завела любовницу! Это не я родила ребенка на стороне! Это он все устроил! А теперь делает вид, что это я сошла с ума! И вы… вы верите ему. А не мне? Своей дочери.
— Дочка, ну будь же благоразумна! — в голосе папы звучит неподдельное раздражение. — Ты уже не глупая девочка! Ты женщина. Семью надо беречь! Все через это проходят! И ничего, живут душа в душу!
— Живут “душа в душу”? — я смотрю на него и впервые в жизни вижу его не как сильного отца, а как слабого, запуганного мужчину, который предпочел закрыть глаза на правду. — А ты, мама, простила бы?
— Прощала и я. Ничего страшного не случилось. Вон живем себе и радуемся.
Это открытие выбивает почву из-под ног. Получается, что и мой родной отец изменял маме. И они считают это нормой. Поэтому заступаются за Дениса. Поэтому ищут ему оправдания.
— И это называется “душа в душу”? Молчать и терпеть? Нет. Спасибо.
Я выпрямляюсь, стираю слезы тыльной стороной ладони. Во мне больше нет ни дрожи, ни страха. Только холодная, абсолютная ясность.
— Я не прощу его. Не прощу и не забуду. И не закрою глаза. Потому что если я закрою глаза сейчас, то потом мне придется закрывать их всю оставшуюся жизнь. Потому что предатели не меняются. Они продолжают изменять. И я не буду смотреть на его ложь, на его двуличие, на свое унижение. Я не согласна. Ни на какие его деньги. Ни на какие его “уступки”. Я буду “драться”. За свою долю. За свой дом. За свое достоинство. И если для вас “позор для семьи” — это то, что я не хочу быть тряпкой, об которую вытирают ноги, то что ж? Пусть будет позор. Мне он милее вашего молчаливого согласия с подлостью.