Пока она нехотя собирает сумку, я звоню Денису и сразу ставлю разговор на запись. Он берет трубку с плохо скрываемым торжеством.
— Ну что, одумалась? Готова сдаваться?
— Аня приедет к тебе, — говорю я ровно, игнорируя его тон. — После этого ты привезешь ее домой. Не вздумай отправлять ее поздно вечером одну на такси или автобусе. Не забывай, что она твоя дочь.
Он что-то бормочет про “поздно спохватилась”, но в его голосе слышно удовлетворение. Он считает это своей победой. Пусть пока считает.
Я провожаю Аню до лифта. Она молча идет впереди, не глядя на меня. Когда она нажимает кнопку, я кладу руку ей на плечо. Она вздрагивает.
— Я люблю тебя, — говорю я тихо, но четко. — И я делаю это не из злости. Я пытаюсь… нас защитить. Тебя, Максима, себя. Даже если ты сейчас этого не понимаешь.
Она не отвечает. Не оборачивается. Просто отворачивается, чтобы я не увидела, может быть, дрожание ее губ. Двери лифта открываются. Она заходит, а я остаюсь одна на площадке, слушая, как механизм увозит ее вниз.
Сразу после этого я еду на работу. Пытаюсь взять себя в руки, убедить в том, что это просто сложный период и его надо пережить. Но концентрации нет. Кисть в моей руке зависает над левкасом иконы, мысли разбегаются.
Я представляю, что там происходит. Он, наверное, везет ее в тот самый дом с бассейном. Интересно, чей он? Он купил его за наличку? А если так, то на кого оформил? Без моего согласия он не мог оформить его на себя, тогда на кого? Или он не его?
Отправляю адвокату сообщение, информируя о новой недвижимости, но поясняю, что не уверена во владельце.
А еще он, наверное, покупает ей все, что она захочет. Упивается ролью щедрого спасителя, который вытащил дочь из “нищеты и тирании” злой матери.
После работы еду домой. Сегодня намного раньше, чем обычно, потому что хочу быть уверенной в том, что Аня меня не подведет. Не после того, как мы с ней поговорили, и я дала ей понять, что между нами с ней ничего не изменилось.
Время тянется мучительно медленно. Максим, видя мое состояние, молча делает чай и ставит передо мной. Мы не говорим об Ане. Но его молчаливое присутствие — небольшая опора.
К одиннадцати часам вечера я уже не могу сидеть на месте. Стою у окна, вглядываясь в темноту. Я вижу, как во двор заезжает его черный внедорожник. Дверь открывается, Аня выходит. Не бежит, не летит. Идет медленно, словно сонная. У нее в руках большая картонная коробка.
Она заходит в квартиру, молча ставит коробку на кухонный стол.
— Это…тебе, — говорит она, не глядя на меня. — От папы. Пицца. Он сказал, что ты, наверное, давно не ела ничего подобного. Я… не хотела брать, но он настоял.