— Девка заговорила. Та, которую мы наняли через него для Веверина.

— Ты же клялся, что её отравили в камере! — Сомов вскочил, с грохотом отшвырнув стул. Брызнул слюной: — Клялся, что всё зачищено!

— Её и отравили, — голос Белозёрова лязгнул металлом, заставляя Сомова заткнуться и попятиться. — Но этот проклятый повар вытащил её с того света. Всю ночь колдовал в Управе. Она очнулась и сдала лесную нору Крысолова.

Сомов тяжело осел обратно на сиденье.

— Нам конец… — выдохнул он. — Это конец, Еремей Захарович. Если они возьмут этого скользкого ублюдка живым…

— Он нас продаст, — закончил за него Кузьмин. Хозяин причалов нервно расстегнул ворот рубахи, словно ему уже стягивала горло пеньковая петля. — С потрохами продаст. Он знает каждого. Мы все через него работали…

Он не стал договаривать. В этой комнате не принято было произносить вслух слова «заказное убийство», «поджог склада» или «шантаж», но каждый вспомнил свои грехи. Крысолов был их общим цепным псом для грязных дел, и он знал достаточно имен и дат, чтобы отправить на эшафот весь ближний круг Гильдии в полном составе.

— Надо уходить, — Лыков суетливо дернул воротник и тяжело поднялся. — Пока не поздно, надо рвать из города. У меня есть верные люди, на заимках пересидим…

— Сядь.

Голос Белозёрова даже не повысился, но Лыков замер на полпути к двери, будто ему в спину уперлось лезвие. Затем, неловко повернулся.

— Сядь, Савва, — ровно повторил Еремей Захарович. — И закрой рот. Вы все.

Он обвел их немигающим взглядом. Пятеро волков, державших экономику города за горло, сейчас напоминали стаю побитых псов, готовых бросить добычу и разбежаться по норам от первого громкого окрика. Столько лет он учил их ходить строем. И вот — один пропущенный удар, и вся выдержка слетела.

— Да, повар оказался с зубами, — заговорил Белозёров, чеканя каждое слово. — Да, посадник закусил удила и объявил нам войну. Крысолова могут взять, и тогда Управа попытается накинуть на нас удавку. Это факты.

— Ну вот! — взвился Сомов, брызгая слюной. — Сам же признаешь, что…

— Я не закончил.

Белозёров просто поднял руку, и Сомов подавился собственным криком, тяжело рухнув обратно на стул, с которого он опять успел вскочить.

— Факты в том, что посадник спешит, а спешка — признак страха. Михаил Игнатьевич думает, что мы одни. Что мы — кучка торгашей, которых можно прижать к ногтю городской стражей. Вы что, забыли, под чьей крышей мы стоим?

Пятеро переглянулись и Белозёров с удовлетворением увидел, как панический страх в их глазах сменяется почтительным ужасом перед совсем другой фигурой.