Слободский , — определил Елизаров по повадкам. —Из тех, новых. Угрюмого ребята .

— Данила Петрович Елизаров? — спросил гонец.

— Он самый. Чего надо?

Парень молча достал из сумки что-то завёрнутое в чёрную ткань. Протянул обеими руками.

Елизаров принял свёрток. Развернул.

Дощечка тёмного дерева легла в широкую ладонь. Морёный дуб, отполированный до блеска. На поверхности — выжженный силуэт драконьей головы и три слова внизу.

«Веверин. Вы приглашены».

Секунду Елизаров молча смотрел на дощечку. Приказчик вытянул шею, пытаясь разглядеть.

А потом склад содрогнулся от хохота.

— А-а-а-а! — Елизаров запрокинул голову и заржал так, что с ближайшей бочки посыпалась пыль. — Сашка! Не забыл! Сукин сын, не забыл старика!

Гонец стоял с каменным лицом.

— Помню, помню! — Елизаров тряс дощечкой перед носом приказчика. — Я ж ему орал тогда: мне давай, мне! А он — всему своё время, Данила Петрович! Вот оно, время-то! Пришло!

Он сунул дощечку за пазуху, хлопнул гонца по плечу так, что тот покачнулся.

— Передай своему хозяину: Елизаров слово помнит! Буду как штык!

Гонец кивнул и двинулся к выходу. Елизаров проводил его взглядом, потом развернулся к приказчику.

— Слыхал⁈ «Веверин»! Тот самый повар, что с гусем чудо сделал и который Кожемяк в бараний рог скрутил! Помнишь, я рассказывал?

— Помню, Данила Петрович.

— Он меня позвал! Меня! — Елизаров ткнул себя в грудь. — Не этих крыс гильдейских, не Белозёрова с его шавками — меня!

Он вдруг замер посреди прохода. Глаза его сузились.

— Эй, Прошка!

— Да, Данила Петрович?

— Бочонок «Южного Красного». Того, что для особых случаев.

Приказчик вытаращил глаза.

— «Южного»? Но вы же его на свадьбу внука берегли…

— К чёрту свадьбу! Внук ещё бабу найти не может, а тут — событие! — Елизаров уже шагал к выходу, на ходу застёгивая кафтан. — Я к лучшему повару города еду, я не могу с пустыми руками заявиться! Грузи бочонок в карету!

Он остановился на нижней ступеньке, обернулся.

— И кафтан мой парадный достань! Синий, с золотым шитьём! Погуляем, Прошка! Эге-гей!

Хохот винного магната разнёсся по погребам, заставляя вздрагивать работников.

* * *

Набережная в этот час была почти пуста.

Игнат Савельевич Мокрицын шёл по каменной мостовой и прислушивался к себе. Странное ощущение — четвёртый день без привычной одышки. Грудь не давило, в висках не стучало. Ноги всё ещё тяжёлые, живот никуда не делся, но что-то внутри сдвинулось, расправилось.

Жена семенила рядом, вцепившись в его локоть.

— Ты сегодня быстро идёшь, — заметила она. — Обычно мы три раза уже остановились бы.

Мокрицын хмыкнул. Марфа Петровна была права. Раньше он останавливался через каждые двадцать шагов, хватал воздух и делал вид, что разглядывает что-то интересное вдали. Жена терпеливо ждала, и оба притворялись, что всё нормально.